На земле Косых обошёл свою машину, потом пошёл смотреть, всё ли цело у Бурцева, и только после этого стянул шлемофон. Ковригин поймал его у кухни вместе с Ремизовым: ему нужна была заметка в листок. Пару раз переспросил время и место, и Косых назвал деревню, а Ремизов, который в этот момент был выше и видел всё сверху, уточнил, что деревня осталась левее, а упал сбитый у отдельного двора с кирпичной оградой.

‐ У ограды, — согласился Косых.

Вечером Заболотный посчитал вслух, сколько нам теперь лететь до района работы, и сам себе ответил.

‐ Двадцать минут туда. Двадцать обратно. Плюс набор, плюс сбор над полем. Сколько остаётся на работу? Пятнадцать минут и остаётся. А завтра будет десять.

Он снял очки, дохнул на них и стал протирать подолом.

‐ Значит, поле надо менять.

Батя в этот вечер уехал в дивизию второй раз за сутки и вернулся к ночи. Ничего не объявил, но Ковригин уже к утру принёс на кухню лист с графами под погрузочную ведомость и повесил его рядом с календарём. Пахомыч постоял перед этим листом дольше всех, потом сходил за наковальней и перетащил её поближе к сараю.

Кондрат в этот вечер разложил на брезенте своё хозяйство и стал перебирать: одно идёт с машиной, другое в ящик, остальное бросаем. Ящик у него один, укладывает всегда сам, никому не доверяя, а бросить в итоге ничего не может.

Мезенцев ходил к Ковригину просить обратно немецкую карту и получил её под расписку до утра. Тут же стал мерить спичкой не дорогу до Берлина, а то, что прошли за трое суток, и вышло немало. Дальше, объявил он, пойдут быстрее. Возражать никто не стал: все и так видели это сверху.

За четыре дня полк сменил две площадки, и оба раза сборы заняли больше времени, чем сам перелёт. Действовали по одной схеме. Накануне вечером уходила передовая команда: инженер, четверо техников, радист и повозка с инструментом, ночью они смотрели поле, проверяли полосу и выставляли посадочные знаки. Утром колонна везла имущество, а лётчики перелетали последними, когда с новой площадки приходило подтверждение. На весь полк выходило часов десять, из которых семь уходило на погрузку.

Грузились по ведомости, которую Ковригин повесил ещё в тот вечер, когда Батя во второй раз съездил в дивизию. В ней было расписано, что идёт первым рейсом, что вторым. Первым рейсом отправили боепитание, инструмент и кухню. Люди сидели сверху, на ящиках, по восемь человек в кузове, держась за что придётся.

Одна машина осталась на старом поле: ей меняли мотор. С ней остались двое механиков и Ярцев, которому велено было пригнать её, как только будет готова. Он перебрался через шесть дней. Из имущества бросали то, без чего можно обойтись либо слишком тяжелое. На старом поле осталась печка, сваренная технарями из бочки, двое саней и ящик битого плекса, который Пахомыч третьи сутки грозился пустить на что-нибудь полезное, но так и не собрался.

Семнадцатого перебрались на бывший плацдарм на поле у деревни, откуда двумя сутками раньше ушли штурмовики. Полоса была накатана, но коротка, и садиться приходилось точно, так как она заканчивалась оврагом.

Бричку оставили на хуторе. Ковригин сходил к соседям, нашёл женщину, которая знала хозяев, отдал ей бумагу и объяснил, кому и что показать, если те вернутся. Спиридоныч стоял рядом и молчал с таким лицом, будто у него отбирают не бричку, а всё хозяйство.

С нового поля до района работы выходило сто двадцать километров. Заболотный посчитал это ещё до того, как сели последние машины, и объявил всем, кто оказался поблизости.

‐ Двадцать пять минут туда. Столько же обратно. Взлёт, сбор, круг на посадке. Что в остатке? Двенадцать минут.

Ради двенадцати минут полк поднимался, шёл через пол-Польши и возвращался с сухими баками. Аэродромы не успевали за танками, а те за четверо суток ушли на расстояние недели для нас.

Семнадцатого успели сделать по одному вылету. Прикрывали подвижную группу, которая шла на запад тремя колоннами и к вечеру должна была выйти к переправе. Колонны двигались быстро и без интервалов. Танки шли с десантом, за ними бензозаправщики и дальше всё остальное. На перекрёстках никто не стоял и никого не разводил: регулировщики не успевали вперёд так же, как мы. За двенадцать минут в небе не появилось никого, кроме пары наших штурмовиков, тянувших домой на бреющем, один из них дымил.

Горючее подвозили с перебоями, упиралось всё в дорогу. Она шла через ту же переправу, где сутками стояли очереди, и порядок пропуска устанавливал комендант: сначала боеприпасы и горючее танкистам, потом всё остальное. А машины БАО с нашим авиационным стояли последними в этом списке. Восемнадцатого утром на поле оставалось топлива на одиннадцать вылетов, и Ковригин полдня просидел на телефоне, выясняя, когда будет ещё.

Снарядов тоже привезли меньше, чем просили. Клава распорядилась этим по-своему: набила полный боекомплект восьми машинам первой смены, а остальным по половине, и тем, кому досталось меньше, объяснила, что до вечера подвезут. Так и вышло.

Восемнадцатого нас подняли по вызову. Западнее Варшавы в лесах между реками наши отрезали часть немецкой группировки. Она вторые сутки пробивалась на запад по просёлкам ночью и в снегопад, растащившись на десяток колонн. Задача была простая: найти и доложить.

Шли восьмёркой на двух тысячах, вторая эскадрилья над нами. Погода стояла серая, с длинными языками облачности на полутора тысячах. Дороги здесь были своеобразные: не разбитые колеи через поле, а шоссе с рядами деревьев по обеим сторонам, с километровыми столбиками и указателями на перекрёстках.

Первую колонну нашёл Ремизов. Снег в этих местах лежал нетронутый, и от шоссе к просеке через поле тянулись колеи, накатанные и широкие, а с дальнего конца просеки пусто, значит в ней противник и засел.

Колонна стояла в лесу, заполнив просеку от края до края. Повозки, тягачи, машины с высокими кузовами, орудия, и всё это не двигалось.

‐ Первый, они стоят.

‐ Вижу. Ждут темноты.

Днём им хода нет, и они это понимали. Стояли под деревьями и снизу по нам не стреляли. Я прошёл вдоль просеки дважды, прикинул длину и передал на станцию квадрат с привязкой к развилке. Потом прошёл в третий раз, ниже, и с трёхсот метров стало видно людей. Они лежали в снегу под повозками, лицом вниз, и не поднимали голов.

Вторую колонну увидели через шесть километров на шоссе. Она шла открыто, растянувшись километра на три, в голове катились две самоходки, а между ними повозки и пешие.

‐ «Кама», квадрат принят, записали оба. Оставайтесь в районе, идут штурмовики.

‐ Не могу остаться. Горючее.

Пауза у станции вышла долгая.

‐ Поняла, «Кама». Уходите.

Пока я передавал вторую колонну, в эфир влез Косых.

‐ Первый, пара сзади выше. Идут на нас.

‐ Вижу. Шестой, свяжи их.

Пара оказалась «фоккерами», они шли сверху и со стороны солнца, то есть всё делали правильно. Косых с Бурцевым развернулись им навстречу, немцы отвернули и тут же полезли обратно вверх, а мы задрали носы за ними вслед.

У меня оставалось четыре минуты, и не на бой, а до той отметки, после которой домой уже не долетишь.

‐ Всем сбор. Курс сто двадцать, домой.

Немцы этого не поняли и минуты полторы ходили над нами, выжидая, а потом отстали. Артём доложил, что немцы развернулись на запад, и я подумал, что месяц назад гнался бы за ними до последнего.

Штурмовиков мы встретили на обратном курсе, когда до них оставалось минуты четыре хода. Две шестёрки шли низко, и прикрытие у них было своё. Мы разошлись, и я успел увидеть, как первые начали доворот на ту самую просеку.

Такова была атмосфера тех дней. Три года мы догоняли войну, а теперь она уходила от нас, и поспевать за ней не получалось.

Сели с остатками. У Дорохова мотор встал на рулении, не дойдя до капонира, и машину толкали руками. Заболотный слил у трёх машин остаток мерной кружкой, записал цифры и понёс их Бате. Тот собрал комэсков вечером у полуторки.