Он не ответил. Но нос у машины чуть просел — значит, убрал.

— Ногу. Против вращения. Крутит влево — правую до пола. Жми и держи.

Вращение сбилось с ритма, машина дёрнулась.

— Ручку от себя. От себя, не тяни! Тянуть будешь — не выйдет!

Вот тут он и тянул. Все тянут. Земля лезет в глаза, и рука сама идёт на себя, и от этого закручивает только злее. Я видел, как машина сорвалась в новый виток.

— Не тяни! — Я вдавил кнопку и повторил в третий раз, коротко и грубо. — От себя! Триста!

Он отдал.

Машина клюнула, вывалилась из вращения носом вниз и пошла в пикирование, разгоняясь, и стерня внизу стала быстро расти.

— Ногу убери. Теперь тяни. Плавно. Не рви — плавно тяни.

Он потянул. Машина зачертила по дуге, выбирая, выбирая, и я на секунду был уверен, что не выберет. Вышла она метрах на двадцати, не выше, пронеслась над стернёй, подняв за собой хвост мокрой пыли, и полезла вверх — трясясь, рыская, но полезла.

В эфире стало тихо.

— Живой? — спросил я.

— Живий, — отозвался он не своим голосом.

Садились по одному. Тищенко сел последним и долго не мог зарулить: провёл машину мимо стоянки, развернулся, зашёл снова. Вылез он на крыло и сел на него, свесив ноги, и так сидел, пока к нему не подошли.

Батя ждал у КП.

Он не орал. За всё то время, что я его знал, он орал раза три, и все три раза не на лётчиков.

— Восемьсот, — сказал он, когда Воронов подошёл и вытянулся. — Я вам сказал: восемьсот. Ты на какой лоб пошёл?

— Виноват.

— Виноват. — Батя разглядывал его долгим своим взглядом, тем, который просвечивал до самой подкладки. — Ты своего ведомого за собой в землю потащил. Тут, на аэродроме, при мне, на глазах у всего полка. Что ж ты с ним там сделаешь, где немец?

Воронов молчал. Скулы у него ходили.

— Тебе одно и то же третий раз показывают. Пара — это когда ты назад глядишь столько же, сколько вперёд. Ты назад нынче ни разу не глянул. Ты, Воронов, не ведущий. Ты одиночка с ведомым на прицепе. — Батя помолчал. — Пару у тебя не отниму. Приказ мой, мне и держать. Летай. Тищенко — с завтрашнего дня по два полёта в зону на слётанность отдельно. Соколов, займёшься.

— Есть.

— Свободны.

Воронов козырнул. Развернулся и пошёл, и я пошёл в ту же сторону, потому что мне было туда же — к стоянке, за планшетом. Он это, конечно, счёл за нарочное.

Шагов через двадцать он придержал ход и заговорил, не поворачивая головы, вполголоса, глухо. На людях он звенел, а вот так, для одного, у него делался другой голос.

— Умный ты, Сокол. — Он щёлкнул костяшками, по одной, начиная с большого. — По радио командовать умный. Все слыхали, все запомнили: Соколов мальчонку с того света достал. Красиво вышло. Складно.

— Он в штопоре был.

— Он бы вышел. — Воронов повернулся наконец. Он был на полголовы меня выше, и ему нравилось этим пользоваться. — Сам бы вышел. А ты подскочил, покрасовался. Как всегда. Спаситель.

Я поглядел на него и ничего не ответил. Ответить было что, но говорить это человеку, у которого только что чуть не убили ведомого, толку никакого.

Он постоял, ожидая, и, не дождавшись, пошёл своей ходкой лёгкой походкой к дальним хатам за колодцем.

Тищенко я нашёл там же, у его машины. Он всё ещё сидел на крыле. Руки он держал на коленях, ладонями вниз, и они у него подрагивали мелко, как у пьяного.

— Слазь. Простынешь.

Он слез. Постоял, поглядел на свою машину так, будто первый раз её видел.

— Я тянул, — выговорил он. — Вы кричали, а я тянул.

— Все тянут.

— И вы?

— И я. — Меня в своё время выводили из этого дела ровно так же, только голос был не в наушниках, а сзади, из второй кабины, и голос этот при мне ни разу не остался вежливым. — Завтра пойдём с тобой в зону. Будем срывать нарочно и выводить. Раз десять сорвёшь — перестанет пугать.

— Нарочно? — Он поглядел на меня с ужасом.

— Нарочно. Только высоко. Две тысячи, там места хватает.

Он подумал и кивнул. И спросил, помолчав:

— А командиру моему… не скажете, что я сорвался по глупости?

— Ему все и так сказали.

Вечером я пошёл к оружейникам — не по делу, а потому что в хате было накурено, а у Клавы в землянке всегда пахло ружейным маслом и жестью, и мне этот запах отчего-то нравился.

Она разбирала замок и медаль свою уже приколола — на гимнастёрку, криво, чуть выше кармана.

— Криво, — заметил я.

— Сама знаю. Второй раз перекалываю. — Клава подняла голову, отвела прядь запястьем, чтоб не мазать маслом. — Садись, Меченый, раз пришёл. Ленту набивать умеешь?

Набивали молча. Патроны шли сквозь пальцы, звякали, укладывались. Потом она заговорила — про старшину, который третью неделю не давал ветоши, а вчера дал, но такую, что лучше б не давал; про то, что у неё дома, под Миллеровом, остался кот, рыжий, наглый, ворюга, и мать в письме отписала, что кот жив и даже разжирел, и вот этому она верить не хочет, потому что чем бы там кот отъелся.

— Врёт мать, — заключила Клава. — Успокаивает. — И следом, без всякого перехода: — А тебе, значит, не дали.

— Не дали.

— Дадут. — Она защёлкнула коробку. — Ты только не вздумай из-за этого лезть куда не надо. У нас тут один такой лез. Долез.

Кто именно и куда долез, она не сказала, а я не спросил.

В хате Ерёма при коптилке дописывал письмо в Куйбышев — четвёртый лист, судя по толщине, и он его ещё правил. Про гребёнку Валя ответила, что гребёнка красивая, и он теперь третий вечер придумывал, что бы ещё выточить.

— Слышь, Сокол. — Он поднял голову. — А правда, что Тищенко чуть не убился, а ты его голосом вывел?

— Правда.

— Голосом! — Он посидел, переваривая. — Это ж надо. А я думал, из штопора только руками.

— Руками. Только руки у него в тот момент были не свои.

Он покивал важно, будто понял, и тут же полез с другим — про то, что после войны непременно выучится на инженера, и не на какого-нибудь, а на моторного, потому что мотор — это, если разобраться, самое главное, а всё прочее вокруг мотора только приделано.

Я слушал вполуха. Через стену, в соседней хате, было слышно, как ходят и переговариваются: полк не спал. Про большое дело за день узнали все, до последнего человека в аэродромной команде, и каждый уже знал подробности, которых не знал Батя.

Я вышел на двор.

Ночь стояла холодная, ясная. Я потёр щёку и постоял.

У дальних хат, за колодцем, светилось одно окошко. Там, при свете, кто-то сидел и писал, склонив голову набок, и по силуэту я узнал Воронова. Он писал каждый вечер, и каждый вечер кому-то одному, и никому не говорил кому.

Мне тогда было решительно всё равно. Я поглядел на это окошко, подумал, что человеку с таким характером надо же куда-то девать всё то, чего он днём не может сказать вслух, и пошёл спать.

Как называлась та операция в учебниках — не помню. Может, никак и не называлась. Мы про неё знали только, что она большая и что пойдём двумя полками.

Соседи приехали затемно, на полуторке, и первое, что я про них понял — что они не выспались тоже.

Их было четверо: майор, невысокий, круглоголовый, в фуражке козырьком набок, и трое ведущих. Майора звали Шведов. Он выпрыгнул из кабины, не дожидаясь, пока машина встанет, оправил гимнастёрку и пошёл к нашему КП такой походкой, будто опаздывал на поезд, который уже трогается.

— Сколько до рассвета? — бросил он на ходу, не здороваясь. — Сорок минут? Минута туда, минута сюда — и никого нет. Где ваш командир?

Батя вышел ему навстречу. Обнялись коротко, по-мужски, хлопнув друг друга по спине — знали, стало быть, друг друга, ещё до этого августа.

Постановку делали на КП, тесно, при двух коптилках, потому что керосина было мало, а карту надо было видеть обоим. Ведущие пар стояли и сидели вокруг вперемешку — наши и их, а с ними те из ведомых, кого командиры притащили с собой послушать. Меня привёл Голубь, молча кивнув на угол у печки. Их были в комбинезонах поновее и глядели на нас с той вежливой отстранённостью, с какой глядят на чужую родню на свадьбе.