Карта лежала на снарядном ящике. Батя чертил по ней ногтем.

— Наши бьют отсюда, с юга. Задача одна на два полка: над этим квадратом всё светлое время должны быть свои. Отработали мы — вы. Отработали вы — мы. Стык по времени, не по месту, чтоб не толкаться.

— По времени, — подхватил Шведов и постучал пальцем по своим часам. — И часы сверить сейчас же. У меня одиннадцать минут разницы с вашим КП было в прошлый раз, я после чуть без штанов не остался.

Часы сверяли долго и с руганью. У Захарыча ходики отставали на четверть часа, и он это знал, и знал, на сколько именно, и всё равно каждый раз спорил.

Потом дошли до позывных, и вот тут началось.

У нас в полку в эфире ходили по прозвищам, как повелось с зимы. Голубь, Сокол, Захарыч, Кузьмин. Батя — просто Батя, его голос ни с чем не спутаешь. У соседей — цифры. Двадцать шестой, тридцать второй, тридцать пятый. И станция наведения в районе, чужая, армейская, с позывным «Тюльпан».

— Ваши по именам ходят? — Шведов поднял бровь. — Немец их выучит за два дня.

— Он их и так знает, — отозвался Батя. — А мои друг друга по голосу узнают, и это дороже.

— Дороже. — Шведов пожевал губу. — А у меня третья группа — тридцать пятый. У вас третье звено — как крикнут «третий, сверху», кто голову задерёт?

— Никто, — обронил Голубь. — Оба.

Стало тихо. Слышно было, как за окошком, у кухни, кто-то гремит бачками и вполголоса поминает чью-то мать.

Договорились так: наши — по прозвищам, соседи — по цифрам, и никаких «третьих» вообще, ни у кого. Своих звать полным. «Тюльпан» правит всеми и никого не зовёт по номеру, а только «маленькие» — и дальше квадрат. Ярусы разнесли: соседи выше двух с половиной, мы ниже. Это Шведову не понравилось, он открыл было рот, но Батя сказал про «яки», что они на вертикали резвее, и тот махнул рукой.

— Ещё. — Батя оглядел их ведущих. — В лоб «як» от «худого» в мареве не отличишь. Особенно на солнце и особенно тому, кто вторую неделю в бою. Прошу вас: подходя к нашим, покачайте. И мои покачают. Кто без покачивания лезет — тот немец, и разговор с ним короткий.

— Покачаем, — Шведов уже складывал карту. — Только я вас упрежу: у меня половина машин без передатчика. Приёмник у всех, а говорить может ведущий да я. Так что если мои молчат — они не оглохли, им нечем.

— У меня та же беда, — Батя усмехнулся невесело.

Абганерово. Слово стояло на карте маленькими буквами, и я его где-то слышал, а где — не вспоминалось. После сообразил: в учебнике, под картой, мелким шрифтом. Между двумя жирными датами там помещалась одна строчка. Я эту страницу в своё время пролистнул не читая.

Часы поставили на четыре ноль пять. Взлёт полком в четыре сорок.

Выходя, я взял у Гуреева огрызок химического карандаша, послюнил и написал у себя на планшете, под целлулоидом, столбиком: 26, 32, 35 — и кто есть кто. А три цифры вывел ещё и на тыльной стороне левой перчатки, чтоб не лазить в планшет в бою.

Ерёма подсмотрел через плечо.

— Ты чего это?

— Шпаргалка.

— О! — Он загорелся. — Мне тоже. У меня башка дырявая, я цифры не держу.

— Ты нынче не летишь.

— А всё равно.

И написал себе на ладони, хотя летать ему было не на чем. Кузьмин, проходя, глянул на мою перчатку и крякнул.

— Как в училище, — буркнул он. — Мы на голенище формулы писали. Дай-ка и мне карандаш.

К пяти утра перчатки с цифрами были у половины ведущих.

У машины меня ждала Клава.

Она сидела на ящике верхом, между колен — коробка, и набивала ленту. Патроны шли у неё без единой заминки, а руки были обмотаны тряпками по самые костяшки — от лент к августу у оружейниц ладони делались как тёрка.

— Меченый, — она мотнула головой на плоскость. — Иди глянь, я звенник тебе перебрала. Тот, что заедал. Пружину сменила.

Я полез смотреть. Пушка была вычищена так, что в стволе, если глянуть на свет, стояло ровное кольцо. Я провёл пальцем по казённику — сухо, чисто, без лишней смазки: перебор смазки в пыли хуже, чем недобор, песок к ней липнет.

— Сегодня много будете? — спросила она, не поднимая головы.

— Много.

— Тогда я вторую коробку положу. Кондрату скажи, чтоб не ворчал про вес. — Она щёлкнула очередным патроном. — И вот ещё. Ты ленту не жги длинными. Ты по три-четыре бей, у тебя выходит по восемь. Я по гильзам вижу, сколько ты жжёшь.

— По гильзам?

— По гильзам. Их же считать надо, гильзы. — Она наконец подняла глаза, и метка на щеке дёрнулась вместе с усмешкой. — Я про вас всё знаю. Кто как бьёт.

Кондрат в это время подтягивал что-то в моторе и в разговор не лез, только под конец обронил из-под капота:

— Масло ей скажи, чтоб не заливала. Заливает.

— Не заливаю!

— Заливает, — подтвердил капот.

Взлетали в четыре сорок, как и договорились, парами, с интервалом. Пыль над полем встала стеной — сухая, белая донская пыль, которая в августе висит и не оседает. Последние взлетали вслепую, по компасу да по чутью, зная только, что впереди никого быть не должно.

Собрались над станицей. Двенадцать наших. Я шёл за Голубем, третьим номером в строю пар, и, оглядываясь, видел, как позади раскачиваются машины Кузьмина, Захарыча, Тищенко, Воронова. Дельта-древесина, лак блестит, свежие заплаты на перкали — у Тищенко на плоскости заплата была нашита не в цвет, и её видно было издалека, светлое пятно.

Соседей встретили над излучиной, минута в минуту. Десять «яков», выше нас метров на шестьсот, шли рыхлым строем и покачивались — покачивались непрерывно, будто у них там всех разом свело плечи. Договор есть договор.

— Двадцать шестой, покачивать хватит, — не выдержал Голубь. — Мы вас видим.

В ответ буркнули что-то неразборчивое.

Внизу пошла степь — жёлтая, вытоптанная, в чёрных пятнах. Дым стоял столбами, наклонёнными в одну сторону. Отсюда, с двух тысяч, разобрать, кто там кого, было нельзя: пыль, вспышки, ползущие точки, дорога, забитая до самого горизонта.

— Маленькие, я Тюльпан, — прорезалось снизу. — Квадрат восемь-двадцать, с запада на вас гости. Много.

— Понял, Тюльпан. Кто?

— Много, говорю! — Голос сорвался. — Ползут строем, штук тридцать!

Тридцать. Я поймал себя на том, что считаю дважды и оба раза сбиваюсь.

Они шли двумя коробками, тяжело, вразвалку — «лаптёжники», с их дурацкими неубранными ногами в штанах-обтекателях, из-за которых и прозвище. Над ними и сзади — прикрытие. Сколько прикрытия, я толком не разглядел, потому что тут наверху завязалось у соседей, и оттуда посыпалось вниз — сцепившиеся, дымящие, кувыркающиеся.

— Бомберов бьём! — рубанул Батя. Он вёл полк сам, шёл во главе первой пары, и голос в наушниках был у него точно такой же, как на разборе в хате. — Слышать всем. Бомберов. Наверх не лезть, наверх — двадцать шестой. Голубь, ты первую коробку.

— Понял.

Мы пошли на них снизу-сбоку, ловя строй в тот момент, когда он разворачивался на цель. Строй разворачивался медленно, как баржа.

Задние стрелки увидели нас разом. Побежали навстречу белёсые нитки — редкие, суетливые, но их было много, и они сходились.

Голубь ударил первым и попал сразу: у крайнего справа отломилось что-то от плоскости, он завалился на крыло и пошёл вниз, вращаясь. Я держался за Голубём, ждал своей секунды.

Секунда пришла. Второй в строю распух в кольце прицела — я вёл счёт по кольцу, как приучил себя после медсанбата, потому что глазом дистанцию с той поры не брал совсем. Кольцо. Полкольца. Кабина, серо-зелёная спина, чёрный крест.

Ударил тремя короткими. Клавины три-четыре.

Из-под крыла у него выхлестнуло огнём, и он, не выходя из строя, стал сползать вбок и вниз, потянув чёрное. Задний стрелок его продолжал бить в мою сторону, и бил хорошо, пока не кончился.

— Есть один! — крикнул кто-то, и я не понял кто.

Строй сломался. Они посыпались из своего порядка, побросали бомбы куда попало, в степь, лишь бы не тащить — и вот эти вот дурацкие облачка разрывов в пустой степи, вдалеке от наших, стоили всего утра.