— Я не выдержу, — выдавил я.

— А ты и не должен, — ответила она, отрываясь на секунду. — Кончи. Сейчас. Я хочу это почувствовать.

И я кончил — прямо в ее рот, содрогаясь, и она проглотила все до последней капли, облизнув губы и улыбнувшись.

— Вкусно, — сказала она. — Хочу еще.

— Софа, ты меня убьешь, — простонал я, падая на колени перед ней.

— Не сегодня, — ответила она, обнимая меня. — Сегодня мы просто будем делать все, что захотим.

И мы продолжали. Она просила сделать больно — не сильно, лишь до грани, когда приятно и чуть-чуть жжет. Я оставлял следы от пальцев на ее бедрах, она кусала меня за плечи, мы менялись ролями, и в этом не было никакой грязи — только чистая, честная игра, где каждый доверял другому.

Я поднял ее на руки, прижал к стене, и она обхватила меня ногами, мое тело двигалось внутри нее в ритме, который она диктовала. Мы целовались, задыхаясь, ее рука вцепилась в мои волосы, и она тихо стонала, пока я не почувствовал, что она снова кончает, сжимая меня изнутри.

— Спасибо, — прошептала она, когда я опустил ее на кровать.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что позволяешь мне быть собой. За то, что мы можем делать все это.

— Софа, — сказал я, ложась рядом и притягивая ее к себе. — Спасибо тебе. За то, что ты приняла меня целиком. И за то, что я могу быть с тобой — любым.

Она уткнулась носом мне в шею, и я ощутил, как ее дыхание выровнялось. Мы лежали, переплетенные, уставшие до предела, но счастливые. Я гладил ее по волосам, по спине, и чувствовал, как она постепенно засыпает.

— Владимир, — пробормотала она сквозь сон.

— М-м?

— Ты мой самый лучший кошмар, — сказала она. — И самая сладкая мечта.

— И ты моя, — ответил я. — Спи.

За окном начинало светать. Сквозь шторы пробивался бледный, серый рассвет, и я видел, как на ее лице разглаживаются все морщинки, как она становится совсем маленькой и беззащитной в моих руках. Я смотрел на нее, чувствуя, как внутри растекается тепло — не то, что было от страсти, а другое, спокойное, ровное, как утренний свет.

Она заснула. Ее дыхание стало ровным и глубоким, веки сомкнулись, и она улыбалась во сне — той самой улыбкой, которая делала ее ребенком, несмотря на все пережитое за эту ночь.

Я поцеловал ее в лоб, прикрыл нас одеялом, обнял крепче, и сам провалился в сон, чувствуя только ее тепло, ее запах, ее присутствие.

Ночь была длинной — но для нас она промелькнула как одно мгновение, наполненное шепотом, смехом, стонами и тишиной. И утром, когда мы проснемся, мы будем снова вместе, и эта близость останется с нами навсегда — не только как воспоминание, а как часть нас самих, которую мы подарили друг другу без остатка.

Спасибо тебе, Софа. За эту ночь. За тебя. За нас. Утром будет новый день и новые проблемы. Но сейчас я не думал ни о чем — просто спал, выкинув все лишнее из головы…

— орал Левчик, размахивая стаканом, делая вид, что пьян до изумления. На двух прижавшихся к нему полуголых девиц он не обращал внимания.

Ну да, мы уже второй день как тусили, бухали, в общем, отдыхали по полной в питерском клубе «Время». Время пить, время веселиться, время жить — такой вот у него был девиз.

Трое наемников под артефактами иллюзии (сто двадцать тысяч рублей за штуку. Контрабанда, за которую светит двадцать лет каторги), накинув личины Бима, Бома и Проныры, периодически спускались вниз на танцпол и там зажигали. У них была всего одна задача — мелькать как можно чаще, вести себя развязно, но держать язык за зубами. Что будет, если они его вывалят наружу, им было донесено предельно ясно. Они знали, на кого работают, и понимали, что с ними могут сделать взбалмошные аристократы с самого верха пищевой цепочки.

К тому же задание было очень простым, без всякого риска для жизни — знай себе развлекайся. И при этом за него они получат очень много — столько, что на пару лет безбедной жизни хватит.

Я сам заперся в соседнем номере с Серой Цаплей, что изображала мою любовницу, и мы периодически вылезали, чтобы нас видели вместе. В остальное время она сидела за тремя мониторами и беспрерывно щелкала по клавишам, следя за всем, подключившись к камерам наблюдения, контролируя действия настоящих наших друзей, что уже были в Стамбуле, проникли внутрь биржи и ждали, когда все уйдут.

Я же следил за внешней обстановкой, чтобы нас никто не потревожил.

Как мы выбрались из дома — это отдельная история. Разумеется, нашим родителям не понравилось, что мы среди недели срываемся в другой город, забив на учебу — это касалось парней. Меня, к счастью, никто учиться не заставлял, и вообще я был в отпуске. Пришлось давить авторитетом, который за последнее время очень сильно вырос в глазах всех столичных аристократов. Особенно когда я подтвердил ранг архимага при большой независимой комиссии и куче народа, что пришли поглазеть на столь необычное зрелище.

Еще пришлось хорошо загримировать Серую Цаплю, потому как одно дело сидеть в помещении, а другое — перемещаться по городу натыканному камерами. Но справились. Мы этот план долго разрабатывали.

И вот теперь она сидит в майке-оборванке — иногда наклоняясь, отчего ее груди периодически вываливаются из разреза, и дрыгает ногами в нетерпении, периодически чуть злобно поглядывая на меня.

Ну да, она засранка и терпеть не может порядок. Тогда как я наоборот. Поэтому первое, что я сделал, как только мы остались одни — потащил ее в ванную и заставил принять душ. В отместку она принялась ходить голой, думая, что я сорвусь — но фиг. Я настолько переживал за друзей, что любые любовные игрища были мне не интересны. Ну так — шлепнул рукой пару раз по голой заднице, да и все.

Ну, и она, поняв, что ее розочка мне нафиг не нужна, переключилась на деловой лад и принялась за работу, требуя литры кофе, колы и шоколада. Иногда фаст-фуда, который жевала на ходу, не отрываясь от экранов. Это я простил — человек работает, и убирал за ней сам…

Стамбул, то же время…

В помещении Стамбульской биржи пахло потом, деньгами и разбившимися надеждами. Торги закончились уже два часа назад, но в зале все еще витал тот особенный гул, который возникает, когда сотни человек только что разошлись, оставив после себя пустые кофейные чашки, скомканные бумажки и тяжелый воздух, пропитанный нервной энергией.

Трое парней в углу, за массивной деревянной колонной, не шевелились уже четвертый час. Они вросли в темноту так плотно, что охранник, проходивший мимо дважды, не заметил даже тени.

Проныра сидел на корточках, опершись спиной о холодный мрамор. Его лицо под капюшоном казалось вырезанным из старой кости — острое, с глубокими глазницами, в которых поблескивали магические артефакты, навешанные вокруг шеи. Он терпел. Он умел терпеть, потому что если уж браться за дело, то сидеть в углу, как мешок с картошкой, — это половина успеха. Главное — не дергаться, не чесаться, не думать о том, что затекли ноги и что Бим уже пятый раз тяжело вздыхает у него над ухом.

Бим и Бом стояли по бокам. Их было почти невозможно отличить друг от друга, если не знать маленькой хитрости: у Бима была родинка под левым глазом, у Бома — под правым. И еще Бим всегда чуть сильнее сутулился, будто старался казаться ниже брата, хотя они были абсолютно одинакового роста. Сейчас оба замерли с одинаковым же выражением лица — сосредоточенным и чуть скучающим. Их широкие плечи обтягивали темные костюмы с множеством карманов, в которых что-то позвякивало при каждом движении, поэтому они старались не двигаться совсем.