Артём подошёл, поглядел на звёздочки и ничего не сказал. Сел на второй ящик и стал прикидывать вслух, куда пойдёт после войны. Он хотел в гражданскую авиацию возить почту, например. Но для этого надо будет доучиваться, а где, он пока не знал, но был уверен, что скажут.

Патрон лежал у соседнего ящика и грыз чью-то стёртую подмётку.

Подъём назавтра был в четыре.

Шестого нас продержали в готовности до полудня, а подняли, когда над лиманами уже дрожало марево.

Немцы в тот день были южнее, на нас не выходили, и оба вылета кончились ничем. Во втором я несколько минут тянулся за парой «худых», уходивших со снижением на юго-запад, и не достал. Они шли на полном газу и знали места, а для меня это была чужая территория. В какой-то момент понял, что считаю не расстояние до них, а остаток горючего. Артём сзади молчал. Когда я отвернул, он доложил, что справа внизу горит скирда. Она продолжала гореть и на обратном пути. Больше в тот день ничего примечательного не было.

Седьмого не вернулся Ткачук из третьей эскадрильи. Его никто не видел падающим, и в эфире он ничего не сообщил. Я и не знал его особо. Но вспомнилось, как мы играли вместе в домино. Он был левшой и ставил плашки медленно и осторожно, будто это петарды. Мы еще посмеивались над ним, а теперь вот так.

В ночь на восьмое ветер подул с моря, и к утру небо сплошь затянуло тучами. Пошёл мелкий дождь, который, казалось, готов идти дни напролет. Взлетная полоса за полдня стала почти непригодной. Взлететь мы, наверное, ещё смогли бы, а вот сесть — вряд ли. Батя сначала перевёл полк в готовность номер два, а потом отпустил всех, кроме дежурного звена.

Механики обрадовались больше нашего. Кондрат с утра разложил на брезенте под плоскостью инструмент и полез в мотто, чтоб перебрать как следует. Обстучал патрубки, перебрал одну за другой все двадцать восемь свечей, разглядывая каждую на просвет. Я был при нем и подавал ключи, вспоминая, как меня впервые назначили его «помощничком». Он прервал мои размышления.

— Шестнадцатый цилиндр коптит, — объявил он куда-то в мотор. — Свечу-то я поменяю. Но виновата явно не она.

— А что тогда?

— Завод. — Буркнул он.

И я не решился расспрашивать дальше.

К обеду он вытащил ещё и фильтр, показал мне на ладони бурую кашу, которую из него выгреб, и сообщил, что если так пойдёт, к июлю будем масло цедить через портянку.

Спали в тот день много. Я лёг после обеда, думая отдохнуть полчаса, но открыл глаза только в шестом часу от того, что снаружи что-то дзынькнуло.

Девятое мая сорок третьего года было воскресеньем и ничем от субботы не отличалось. Я увидел, как Гуреев сменил листок на своём фанерном календаре, и замер с кружкой в руке, глядя в стену. Ровно два года ещё. Сколько еще всего должно случиться? Кто из наших встретит тот день? Я мотнул головой, резко выдохнул, допил и пошёл к машине.

Пополнение привезли в тот же день.

Сначала пришли машины — четыре Ла-5Ф, перегнанные с востока. Первая из них села так аккуратно, что залюбуешься. Перегонщики были усталые и угрюмые. Они отказались от всего, кроме чая и пары сухарей. Дождались попутку и уехали. Следом полуторка привезла пятерых лётчиков и мешок с почтой, до которой в этот день у Гуреева руки не дошли.

Новеньких выстроили у штабной землянки, и Батя обошёл их не спеша, вглядываясь в лица. У каждого он спрашивал одно и то же и ответы выслушивал, не меняясь в лице.

— Ну, сколько налетали?

— Сто восемнадцать часов, товарищ капитан.

— А на Ла-5?

— Двадцать два.

Четвёртым слева стоял сержант Зимин. Его округлые уши торчали из-под пилотки, шея была непропорционально длинная, а глаза все время бегали, не останавливаясь ни на чем дольше полсекунды. Пока Батя разговаривал с крайним, Зимин успел рассмотреть капониры, дежурное звено, Патрона, пришедшего поглядеть на новеньких, и меня. Вот тут он застрял. Смотрел без тени смущения, приоткрыв рот. Артём подошёл к нему тихонько сзади и коротко шепнул что-то. Парнишка моргнул и уставился в землю.

Вечером я нашёл их обоих у входа в землянку. Артём объяснял, где брать воду, и как тут все устроено.

— А ты сам-то откуда, Зимин?

— Из Горького, товарищ лейтенант. Сормово. У нас там завод, отец на нём с двадцать шестого, и я после семилетки тоже пошел в инструментальный цех.

Из вещмешка у него торчал уголок чего-то плоского, завернутого в тряпицу. Он поймал мой взгляд и вытащил.

Губная гармошка была немецкая, довоенная, с потёртой пластинкой на боку. Досталась она ему от дядьки, который в тридцать восьмом ездил с заводскими в Москву на выставку и там её выменял.

— Играть-то умеешь?

Он вместо ответа дунул, и над стоянкой разнеслась бодрая звонкая мелодия. Из-за капонира высунулся Лукин. За всю зиму он брался за свою гармонь, кажется, всего раз. А тут подошёл, послушал, наклонив голову, и ушёл, ничего не сказав. Вернулся через пять минут с гармонью в руках. Они вели какой-то молчаливый диалог, поглядывая друг на друга, время от времени кивая и поднимая брови. Зимин начинал, Лукин подхватывал.

К темноте у землянки сидело человек двадцать. Играли сперва задорно, ритмично. И Гаврилов не выдержал и попробовал отбить чечётку в сапогах по глине, вышло так себе, но хлопали ему от души.

Потом Лукин без всякого перехода взял «Вечер на рейде». Её к тому времени знали все, а на Кубани особенно, потому что море тут было под боком. Пели негромко. Зимин вёл тонко и чисто, и на второй строфе всем стало ясно, что у парня настоящий талант.

Когда допели, посидели молча, и Лукин стал перебирать что-то своё, вполголоса. Артём подсел ближе.

— Товарищ лейтенант. А вам ведь в госпитале орден вручали?

— Так точно.

— А как это было? Строй хоть был?

— Ага, скажешь тоже. — Мне отчаянно захотелось чем-то занять руки. — Палата на двенадцать коек, вот что было. Между обходом и обедом пришёл дядька из райвоенкомата.

Зимин придвинулся с другой стороны и забыл про гармошку.

— Достал ведомость на трёх листах, книжку с пустыми графами и коробочку. У него по госпиталю семь человек было, я четвёртый. Он прочел с листа и дал расписаться.

— А дальше?

— Ну что еще? Книжку заполнил. Написал в графе «мл. лейтенант», я говорю, что уже не младший. Он глянул на выписку и ответил, что в части поправят.

Артём ждал продолжения.

— На этом все.

— А ребята в палате что? — он стал вдруг очень серьезным, будто вел допрос.

— Коробочка по рукам пошла. Сосед напомнил, что носится справа. Да и все.

Сам я вспомнил про Ерёму, как его матери в Сызрань уже пришла бумага как его не стало тогда на полуслове.

— Товарищ лейтенант, а вы почему не носите? — Зимин казалось был искренне удивлен.

— Так надеваю на построения.

А он посмотрел на меня так, будто я сморозил глупость.

— Ты пойми, Аркадий, — сказал я со вздохом. — Награда — вещь хорошая, не спорю. Только не так уж это и важно.

— Почему это?

— Потому что кончится всё это — и таких железок будет, знаешь, сколько⁉ — я в раздращении шоркнул ногой по земле. — И никто не будет меряться, у кого больше. Важно будет одно: что дошли и что все вместе победили. А это будет, Аркадий, тут даже гадать нечего.

Он подумал и кивнул. Лукин растянул мех, и разговор на этом кончился.

Десятого нам выверяли оружие.

Пушки у «Ласточки» за апрель растряслись будь здоров. Машину загнали хвостом на козлы, вывели в линию полёта и подняли щит в отдалении — фанерный лист, разграфлённый углём в клетку, с точкой прицела посередине и двумя крестами по бокам — под правую и под левую. Клава командовала этим делом сама.

— Хвост выше. Ещё. Стой.

Затворы сняли, и в стволы вставили трубки. Я по очереди приникал к окуляру, ловил на щите крест и говорил, куда ушло от точки попадания, а Клава подкручивала внизу.

— Правая вниз-влево.

— Насколько?

— Да я почём знаю! Клетки на полторы.