Запалил светляка, достал еду — никогда б не подумал, что простые лепешки могут быть такими вкусными! Вспомнил крыс, содрогнулся. Кажется, они мне теперь в гастрономических кошмарах снится будут. А вот финики я всегда любил, еще с прошлой жизни. Только тут они были и крупней, и явно вкусней, чем продавались у нас. И голод отлично утоляли.

Вот вернусь домой, завалюсь в самый дорогой ресторан, поназаказываю себе всяких разных блюд и буду есть столько, пока не лопну. Может, так я уберу из памяти вкус моей прежней еды?

Интересно, а этот караванщик так ни разу и не спросил, как меня зовут, хотя кольцо аристократа точно видел. Ему пофиг или у них не принято расспрашивать?

Ладно, за этими расспросами можно потом и путь скоротать. А сейчас надо спать и набираться сил. Источник полный, тело вроде отдохнуло, а вот голова гудит. Все, сплю… Ведь вечер утра мудренее…

Очнулся я от того, что кто-то громко ломился ко мне снаружи.

Повел рукой, и камни послушно ушли в землю. Сон схлопнулся, как мыльный пузырь. Боги, битвы, туманное существо — да, опять этот глупый сон! — всё исчезло, осталась только ночь, звезды над головой и смутная фигура, склонившаяся надо мной.

— Господин, — голос был тихим, уважительным, с хрипотцой. — Господин, пора.

Я сел, протирая глаза. Голова гудела, во рту пересохло, но тело отдохнуло — спал я, видимо, долго.

Передо мной стоял человек. Невысокий, сухощавый, в длинном темном балахоне, с платком на голове, из-под которого торчала седая борода. Глаза — черные, живые, умные. Он смотрел на меня с опаской и любопытством одновременно.

— Ты кто? — спросил я хрипло, еще не совсем соображая, где нахожусь.

Все-таки усталость последних дней сильно отразилась на голове, память явно буксовала.

— Нахир аль Хазред, — человек склонил голову. — Хозяин каравана. Я нашел тебя у оазиса, господин. Ты спал, как мертвый. Я ждал, пока ты проснешься.

Ага, вспомнил. Оазис, пальмы, вода. Я вырубился прямо на песке, прислонившись к дереву. И этот тип меня нашел, хотел сделать рабом.

— Долго я спал?

— Весь день и часть ночи, господин. Время пришло. Мы должны идти. Мой караван готов к выходу. Если ты хочешь идти с нами — идем. Если нет — я оставлю тебе воду и еду.

Я посмотрел на него. Мага он во мне чувствовал — это было очевидно. По тому, как держался, как подбирал слова, как избегал резких движений. Боялся. Уважал. Но не лебезил. В голове щелкнуло и все стало на свои места.

— Я с тобой, — сказал я.

Нахир кивнул, будто другого ответа и не ждал.

— Тогда идем, господин. Караван ждет.

Пятнадцать верблюдов. Огромные, горбатые, они лежали на песке, жевали жвачку и смотрели на нас с философским презрением, на которое способны только верблюды.

Рядом с ними суетились люди — четверо или пятеро, в таких же балахонах, молчаливые, быстрые.

— Грузимся, — коротко бросил Нахир.

Он подвел меня к одному из верблюдов — молодому, с рыжеватой шерстью.

— Это твой, господин. Идти верхом или пешком — решай сам. Верблюд послушный.

Я посмотрел на животное. Верблюд посмотрел на меня. Я понятия не имел, как на них ездят.

— Пойду пешком, — решил я. — Привычнее.

Нахир кивнул, не удивляясь.

Через несколько минут караван тронулся. Верблюды вставали нехотя, с кряхтеньем и стонами, потом выстраивались в цепочку. Люди спокойно и без суеты заняли свои места — кто верхом, кто пешком рядом.

Я шел рядом с Нахиром, который вел головного верблюда.

— А теперь смотри, господин, — сказал он и достал из-за пазухи небольшой предмет.

Камень. Обычный с виду, серый, с красными прожилками. Но от него тянуло магией — слабой, но очень аккуратной, тонкой работы.

— Артефакт иллюзий, — пояснил Нахир, видя мой взгляд. — Старый, еще с древних времен. Он скрывает караван.

Он активировал его, и мир вокруг поплыл.

Это было странное чувство — будто воздух сгустился, стал вязким. Звуки приглушились: шаги верблюдов, их сопение, голоса людей — всё стало далеким, нереальным.

Я обернулся и увидел, что следы, которые мы оставляли на песке, исчезают сами собой, будто их заметает невидимая рука.

— Никто не увидит, не услышит, не найдет, — с гордостью сказал Нахир. — Древняя магия. Великая магия.

— Откуда он у тебя? — спросил я, мысленно облизываясь.

Многоразовый артефакт — редчайшая вещь. Вот бы узнать, как он работает.

— От отца. А отцу — от деда. А деду — от прадеда. Так и передается, господин. В нашей семье всегда были караванщики. И всегда был этот камень.

Мы шли в тишине, нарушаемой только приглушенным шорохом песка. Я смотрел на звезды и думал о доме. О магофоне, спрятанном в кольце. О том, сколько времени прошло.

— Давно ты в пустыне, господин? — спросил Нахир.

— Не знаю, — честно ответил я. — Потерял счет. Думал две недели, а кажется прошла целая вечность.

— Это бывает, — кивнул он. — Пустыня забирает время. Она здесь хозяйка.

Он помолчал, потом добавил:

— Но ты не похож на тех, кто просто заблудился. Ты пахнешь магией. Старой, сильной. И смертью.

Я покосился на него. Нахир смотрел вперед, на темные барханы.

— Там, откуда я пришел, было много смерти, — сказал я.

— Я знаю, господин. Я чую такие вещи. Ты убивал. Много. И не людей.

— Откуда знаешь?

— Я старый, господин, — усмехнулся Нахир. — Я видел много магов. Те, кто убивал людей, пахнут иначе. Злее, что ли. А ты пахнешь… чем-то древним. Чем-то, что не должно было ожить. Ты сражался с мертвыми?

— Сражался, — коротко ответил я.

— Тогда я рад, что ты идешь с нами, господин. Сильный воин всегда пригодится любому каравану.

Мы шли дальше. Верблюды мерно покачивались, луна плыла по небу, и время тянулось медленно, как патока.

— Расскажи про пустыню, — попросил я, чтобы скоротать ночь. — Что здесь водится? Чего бояться?

Нахир оживился. Видимо, он любил поговорить, а в караване с молчаливыми погонщиками это удавалось редко.

— О, господин, — начал он. — Пустыня полна чудес и ужасов. Днем она кажется пустой, только песок и солнце. Но ночью… ночью она оживает.

— Например?

— Например, гули. Ты слышал про гулей?

— Мельком.

— Это твари, которые питаются мертвечиной. Но не простой — они ищут свежие могилы, разрывают их, жрут покойников. Иногда нападают на живых, если голодны. Бегают быстро, почти невидимы в темноте. От них спасаются только огнем и сталью. Магия на них действует плохо — они к ней привыкли.

— Интересно, — сказал я. — А еще?

— Еще есть джинны и иблисы, — Нахир понизил голос. — О, это страшные твари, господин. Не те, о которых сказки рассказывают, что исполняют желания. Настоящие джинны — это духи пустыни. Древние, злые. Они могут принять любой облик — человека, зверя, песка, ветра. Могут свести с ума, завести в гиблое место, высосать жизнь. Маги с ними иногда договариваются, но это опасно. Джинны не любят людей. Мы для них — как муравьи.

Я вспомнил битву богов во сне. Джинны были из той же оперы — древние, могущественные, чуждые.

— Ты их видел? — спросил я.

— Нет, господин, и слава богам. Мой дед видел. Он рассказывал, как джинн погнался за их караваном. Трое суток гнался, принимая то облик ветра, то облик шакала, то облик человека без лица. Они отбивались молитвами и амулетами. Дошли не все.

Я кивнул, обдумывая услышанное. Пустыня была не просто пустым местом — она была живой, населенной тварями пострашнее гробничных мумий.

— А сокровища? — спросил я. — Говорят, в пустыне много спрятанных сокровищ.

— Говорят, господин, — Нахир хитро прищурился. — И это правда. Древние города засыпало песком. Целые дворцы, храмы, гробницы. Там, внизу, лежат золото, камни, амулеты, оружие. Но никто не знает точно, где копать. Пустыня ревниво хранит свои тайны.

— Еще я слышал о древних захоронениях, что устраивали в пещерах…

— О, пещеры! — Нахир оживился еще больше. — В горах на западе, говорят, есть пещеры, где спрятаны сокровища древних царей. Целые залы, полные золота. Но туда никто не ходит.