‐ Командир, она никуда не денется. Я её с утра два раза смотрел.

Я постоял у крыла и пошёл к ангару. На лавке у ворот ко мне подсел Гаврилов. Он ни о чём не спросил, достал нож и стал строгать палочку, и мы просидели так, пока его не позвали к машине.

В ангаре Артём сидел на ящике и пришивал к гимнастёрке пуговицу. Я сел рядом, достал часы и завёл их, хотя заводил утром. Артём проследил за этим, откусил нитку и поинтересовался, какая муха меня укусила. Я ответил, что никакая.

Дважды я заходил к радистам в фургон, где пахло нагретыми лампами и махоркой, и спрашивал, что передают. Во второй раз старший радист снял наушники, прежде чем я открыл рот, и доложил, что ничего нового, как и час назад.

После обеда я нарезал круги по полосе. От ангаров до западного края плит было сто сорок, и на восьми из них серели свежие заплаты. На краю полосы меня догнала полуторка. Батя ехал с КП дивизии, велел шофёру остановиться и открыл дверцу.

‐ Ты что тут потерял, Соколов?

‐ Ничего. Хожу.

Батя разглядывал меня из кабины так долго, что шофёр успел свернуть самокрутку. Потом захлопнул дверцу, и полуторка ушла к казарме.

Вечером в ангаре собрались почти все. Лампы были немецкие с зелёными эмалированными абажурами и висели на проводе, который Пахомыч протянул от трофейного движка с генератором. Ковригин принёс из дивизии сводку и прочитал её с порога: немецкие войска в Голландии, Дании и на северо-западе Германии сложили оружие перед англичанами. Спиридоныч перекрестился и сказал, что завтра Пасха и что это к добру. Ковригин сделал вид, что не расслышал.

‐ К Троице кончится, — объявил Мезенцев и полез за своей картой. — Кто на что ставит?

‐ Как Прагу возьмут, так и кончится, — отозвался Гаврилов.

Кузьмин ставить отказался и сел в угол со своей гимнастёркой. Мезенцев записывал ставки на полях карты, рядом со своими силуэтами. Артём повернулся ко мне.

‐ А ты, командир?

‐ До Дня Победы неделя, не больше.

В ангаре стало тихо. Пётр отложил письмо и посмотрел на меня.

‐ До какого дня?

‐ До того самого. Кончится война, как-нибудь его и назовут.

‐ Назовут, — Гаврилов кивнул. — Днём, когда домой отпустят.

‐ Ты сперва доживи, — Кузьмин перекусил нитку, — потом называй.

Мезенцев хмыкнул и записал на полях: «Соколов — неделя». Разговор зашёл о Праге, и кто-то стал спорить с Гавриловым, чья там армия ближе. Я подождал, пока про меня забудут, и вышел. Артём проводил меня взглядом до самых ворот.

На улице моросило. Я дошёл до полосы и пошёл по ней на запад, от шва к шву. На середине меня догнал Пётр без шинели в одной гимнастёрке. Некоторое время он шёл рядом молча, потом защёлкал костяшками.

‐ Маше напишу, чтобы ждала. — Он дощёлкал до мизинца. — Как думаешь, скоро отпустят?

‐ Маша дождётся, — сказал я.

Дальше мы шли вдвоём, пока лампы в воротах ангара не стали размером с папиросный огонёк.

Шестого с утра Спиридоныч стоял под навесом у своей кухни с полотенцем, на котором со вчерашнего дня лежали бурые яйца, и протягивал по одному тем, кто подходил за чаем, пока полотенце не опустело.

Мезенцев повертел яйцо в пальцах и спросил, чем красили. Артём поблагодарил и сунул своё в карман. Пётр стукнул яйцом о край котла и очистил его тут же, собирая скорлупу в ладонь. Ковригин подошёл последним. Спиридоныч протянул ему, и замполит так же молча положил его в нагрудный карман и пошёл к КП. Бурцев покосился ему вслед и отдал своё Гаврилову.

Летали в тот день парами на запад к Бранденбургу, где по лесам ещё бродили отставшие от своих немцы. Над сосняком у озера, где на опушке стояла брошенная батарея с задранными стволами, по нам снизу дали очередь, трасса прошла далеко в стороне, и больше из леса не стреляли. Я передал «Липе» квадрат, и она ответила, что туда уже пошла рота.

Лапшинский календарь на сорок пятый год висел теперь на стене немецкой столовой, рядом с расписанием, написанным по-немецки, которое никто не снял. Ковригин по вечерам зачёркивал в календаре прошедший день одним косым штрихом и шестое зачеркнул при мне, когда я пришёл за кипятком.

Седьмого с утра из дивизии пришёл анализ немецкого бензина, пробы которого увезли туда ещё в день перелёта. Заболотный прочитал бумагу и велел снять пломбы с подземных баков. В двух был зелёный высокооктановый, а в третьем синий, слабоватый для наших моторов, и его отдали на грузовики. Пахомыч с механиками до обеда качали зелёный ручным насосом в бочки.

Кондрат заправил мою машину зелёным через свою замшу, натянутую на воронку. После обеда шофёр с КП дивизии привёз слух: немцы подписали капитуляцию где-то во Франции, перед союзниками. К ужину это знал весь полк.

‐ Так кончилось или нет? — спросил Мезенцев у Ковригина через два стола.

‐ Кончится, когда будет приказ.

Замполит поднялся из-за стола и объявил, что приказа нет, а без приказа нет и капитуляции, и что болтать об этом в эфире запрещено. Батя сказал только, что готовность не отменяется.

Слух был верный. В Реймсе в здании школы, где стоял штаб Эйзенхауэра, немецкий генерал подписал капитуляцию прошлой ночью, а Москва потребовала подписать её заново в Берлине. Сделают это завтра ближе к полуночи в Карлсхорсте километрах в пятнадцати от нашего поля. Я доел кашу и пошёл спать, и впервые за неделю уснул сразу.

Восьмое выдалось тёплым и безветренным, с самого утра светило солнце. Батя построил лётчиков под флагом Ковригина у среднего ангара.

‐ Сегодня в Темпельхоф садятся союзники. — Он обвёл взглядом всех по очереди. — Висим над полем сменами, пока не сядет последний.

‐ А кто прилетит? — спросил Дорохов.

‐ Кому положено. — Командир посмотрел на его ворот. — И подворотнички всем свежие.

Кондрат с утра надраил фонарь моей машины изнутри и снаружи, потом ещё раз снаружи.

У казармы до обеда брились по очереди перед одним зеркалом и подшивали подворотнички, нарезанные из немецкой простыни. Артём одолжил у Клавы утюг с углями внутри и выгладил гимнастёрку так, что на рукавах появились стрелки.

Первая эскадрилья пошла во вторую смену после полудня, и путь лежал через город. Над Шпрее стояла лёгкая дымка, и только в северных кварталах над элеватором у канала поднимался ровный столб дыма. На крыше и башнях рейхстага висело уже столько флагов, что с высоты они сливались в красные пятна на сером.

‐ «Кама», я «Липа». Над полем висеть до конца, вниз не снижаться, на гостей не заходить.

Я узнал Темпельхоф издалека по зданию: огромная серая дуга вокруг лётного поля, крыша у неё во многих местах была пробита. Поле перед ней расчистили и засыпали воронки. На бетоне у здания выстроился почётный караул, сверху похожий на тёмный прямоугольник, а рядом с ним поблёскивали трубы оркестра. На двух пятистах над нами проходила восьмёрка «яков» из соседней дивизии. Мы кружили на полутора, и я держал шестёрку так, чтобы на каждом круге видеть подход с запада.

Минут через десять «Липа» дала одиночную цель с севера на тысяче курсом на поле. Я взял Артёма и пошёл наперерез. Цель оказалась нашим Ли-2. В проёме открытой двери у него сидел человек в пилотке, пристёгнутый ремнём, и снимал нас кинокамерой.

‐ «Липа», это свой. Ли-2.

‐ Понял, «Кама». Это кинохроника, возвращайтесь на круг.

Первые показались через двадцать минут: два «дугласа» с американскими звёздами на крыльях, за ними третий. Они прошли над полем, развернулись и сели по очереди, зарулили к дуге, от прямоугольника отделились люди и пошли к ним навстречу.

‐ Первый, это кто ж такие? — спросил Артём.

‐ Гости.

‐ А оркестр им зачем?

‐ Так принято.

Последний транспорт сел следом, но зарулил не к дуге, а в дальний конец поля. В нём прилетел фельдмаршал Кейтель с маршальским жезлом, которым он ночью отсалютует президиуму в Карлсхорсте, прежде чем сесть и подписать. С ним были адмирал Фридебург и генерал-полковник авиации Штумпф, подписывать они будут до глубокой ночи. К транспорту подъехали две машины. Я дождался, пока они тронутся обратно к дуге, и повёл шестёрку домой.