Третьего полк перебазировался на немецкий аэродром юго-восточнее Берлина. Ковригин утром снял с пекарни свой флаг, свернул его и положил у себя. Наземный эшелон ушёл на рассвете, «бюссинг» с Пахомычем за рулём в голове колонны. Лететь было десять минут, а колонна добиралась до обеда. Пахомыч рассказывал потом у кухни, что на окраинах немцы под присмотром наших патрулей расчищают проезды, растаскивая с мостовой кирпич и обгорелые балки, а на перекрёстках стоят наши регулировщицы с флажками, и даже он ни разу не решился с ними спорить.

Сверху аэродром выглядел целым: серая бетонная полоса, поперёк неё две рулёжки и три ангара с полукруглыми крышами, раскрашенными пятнами под лес. Вблизи всё оказалось размечено белой краской: номера стоянок, линии рулёжек, круги под пожарные бочки с песком, стрелки к бомбоубежищу. Сама полоса была в заплатах. Воронки на ней батальон обслуживания засыпал щебнем и залил сверху цементом, и заплаты ещё не везде просохли.

Заболотный вышел на полосу первым, присел над заплатой и поскрёб её ногтем.

‐ Чем заделали? Цементом. Схватился? Нет. — Он выпрямился и вытер палец о штанину. — Значит, рулить в обход, а садиться на правую половину.

После выгона колёса на стыках плит стучали, как на рельсах, и после каждой посадки над полосой вставала серая пыль. Винты гнали её на стоянки, она садилась на капоты, скрипела на зубах и забивалась в соты маслорадиаторов. К вечеру мы с Кондратом закашлялись оба, он у крыла, я в кабине, и каждый сделал вид, что не слышит другого.

В ангарах остался немецкий порядок. На стенах висели щиты для инструмента, и на каждом белой краской был обведён силуэт того, что там должно висеть: ключи по размеру, молотки, отвёртки. Инструмента не было. Кондрат постоял перед щитом, потом принёс свой ящик и развесил ключи по силуэтам. Одни легли точно, другие оказались короче обведённых, и на них он махнул рукой. У ворот висела табличка с перечёркнутой сигаретой. Кондрат прочёл её без перевода, отошёл на три шага и закурил.

Жили в казарме на краю поля, в комнатах на восемь человек с двухъярусными железными койками и узкими шкафами вдоль стены. На дверцах шкафов остались наклеенные изнутри открытки и фамилии, выцарапанные гвоздём. Спиридоныч осмотрел немецкую столовую с котлами на электричестве, которого не было, и поставил свою кухню снаружи у стены, под навесом. Ковригин прибил свой флаг над воротами среднего ангара, прямо под немецкой табличкой с номером. Клава заняла под ленты бетонный погреб за ангаром. К вечеру она завела в погребе свой порядок: ящики на досках по калибрам, вёдра с песком у входа и фанерка на двери, где мелом было расписано, чьи ленты на какой полке.

На краю поля в земляных капонирах стояли немецкие машины, которые так и не поднялись: три «фоккера» без моторов, двухмоторный «юнкерс», от которого после пожара остался один обгорелый каркас, и учебный биплан, целый, только без винта. Механики обошли их в первый же час. Артём залез в кабину крайнего «фоккера», подёргал ручку, пощёлкал тумблерами и сообщил оттуда, что тесно у них так же, как у нас, только надписи непонятные. Кондрат велел ему вылезти, а сам вернулся из капониров с немецкой отвёрткой и положил её в свой ящик. Инженер опечатал подземные баки с немецким бензином до анализа из дивизии.

В дальнем ангаре Пахомыч нашёл второй «бюссинг», без колёс и с пробитым радиатором. Он обошёл его, переписал номер с дверцы себе в книжку и до вечера разбирал на запчасти: фару, стартер, щётки стеклоочистителя, болты из-под кузова, всё, что откручивалось.

Вечером шестёрку подняли проверить воздух над городом. Пожары за ночь почти догорели, и дым стоял над Берлином уже не сплошной крышей, а отдельными столбами. По широкой аллее через Тиргартен на восток шла колонна пленных, серая и такая длинная, что голова её уже прошла под Бранденбургскими воротами, а хвост терялся среди поломанных деревьев парка. На крышах белели простыни, у колонок на перекрёстках выстроились очереди с вёдрами. Башня у зоопарка молчала, и на её площадке у стволов стояли люди.

Ночью в казарме я лежал на верхней койке у окна. Внизу ворочался Артём, у противоположной стены Косых перед сном переложил вещмешок Бурцева с верхней койки на нижнюю, свою, а сам полез наверх. Бурцев посмотрел на это и промолчал. Артём спросил снизу, сплю ли я. Я ответил, что сплю, и заснул, только когда в коридоре уже захлопали дверцы шкафов.

Четвёртого с утра наконец разъяснилось, и бетон на полосе просох за час. Шестёрку подняли патрулировать над дорогами к Эльбе. Перед вылетом Батя собрал её у своей машины.

‐ Над рекой могут быть союзники. Увидел чужую звезду, качни крылом и отвали влево, в хвост не заходить.

До Эльбы лёту было минут двадцать пять. Река открылась издалека, широкая, серая, с песчаными отмелями и заливными лугами по обоим берегам. Под нами тянулись дороги, и по всем на запад двигались немцы: пешком, на велосипедах, на телегах, редко на машинах. Никто из них не стрелял и не прятался.

У реки люди стояли толпой перед взорванным мостом, по обломкам его пролётов перебирались на тот берег по одному, а между берегами сновали лодки и плоты из бочек. На том берегу у воды стояли грузовики с белыми звёздами на дверцах, и солдаты в круглых касках принимали людей с лодок. Приказа бить по ним у нас не было. Шестёрка прошла над рекой и развернулась вдоль неё на север.

‐ Первый, спереди четыре, наша высота! — доложил Дорохов. — «Фоккеры». Разрешите?

Они шли с запада из-за реки широким строем и на встречных начали отворачивать. В крене ведущий показал крыло: не прямое, как у «фоккера», а округлое, эллипсом, и сам он был заметно крупнее и толще. На крыле у него белая звезда на синем круге с белыми полосами по бокам.

‐ Отставить! Это союзники. Всем качнуть крылом.

Я покачал первым. Четвёрка ответила тем же и прошла левее метрах в двухстах. Ведущий сдвинул фонарь и помахал рукой в перчатке, а замыкающий заложил вираж, разглядывая нас, и ушёл за своими обратно за реку. «Тандерболты». Две такие модели стояли у меня дома на полке, одна с отломанной антенной. На обратном пути под нами на восток навстречу немцам шли наши колонны, «студебеккеры» с пехотой и тягачи с пушками, и никто уже не задирал голову на звук моторов.

Дорохов молчал до самой посадки, а на рулении так резко затормозил, что машина клюнула носом. На земле он подошёл ко мне раньше, чем я вылез из кабины.

‐ Товарищ капитан, я же его в прицел взял.

‐ Знаю. Поэтому и спрашивать надо.

На разборе Батя выслушал Дорохова, потом меня, и коротко бросил: правильно. Мезенцев после разбора долго выпытывал у меня, как я разглядел, а потом сам нарисовал на обороте своей карты оба силуэта рядом, «фоккер» и американца, и долго их сравнивал.

За ужином Ковригин сел напротив меня с котелком и отодвинул мою кружку, чтобы видеть, сколько у меня осталось каши. Некоторое время он ел молча.

‐ Ты, Соколов, третий день кашу оставляешь.

‐ Не хочется.

‐ Из дома пишут?

‐ Пишут.

Он кивнул, доел, достал из кармана карандаш и что-то записал на манжете. Я разглядел только, что запись короткая.

Ночью я вышел к стоянкам. Часовой из батальона обслуживания окликнул меня от крайней машины, я назвал пароль и сел на ящик у капонира. Часовой постоял, потом подошёл и протянул кисет. Я отказался. Он свернул себе, прикурил в кулаке и сообщил, что мать пишет из-под Тамбова: картошку сажать некому, а ему ещё служить и служить.

‐ Посадят, — ответил я.

‐ Кто? Одни бабы остались.

‐ Думаешь, переломятся? Пасадят, будь уверен.

Он докурил, затоптал окурок и пошёл обратно вдоль стоянки, а я сидел на ящике, пока не сменился караул.

Пятого с утра опять моросило. Спиридоныч выменял у немки из соседней деревни десяток яиц на соль и варил их в котелке с луковой шелухой. Яйца выходили бурыми, и он раскладывал их на полотенце под навесом, никого к ним не подпуская до завтра.

Вылетов не было ни одного, полк сидел в готовности, и к обеду ее отменили. Я пришёл к машине в девять, потом в одиннадцать и в час. В третий раз Кондрат вылез из-под капота и сунул ветошь в карман.