— Я проведу караван, господин. Меня примут. Но ты… Ты чужой. Они не пропустят тебя просто так.

— Так я пойду к ним с тобой.

— Нельзя, господин. Если я приведу чужака, они могут не пропустить никого. Пойми…

Он замолчал, подбирая слова. Потом посмотрел на меня — прямо, открыто, с болью.

— Я боюсь, господин. Не за себя — за них, — он кивнул на караван. — Женщины, дети. Если мы не войдем, мы погибнем в пустыне. Волки были только первыми. Будут другие.

Я смотрел на него и понимал: он прав. Чужие законы, чужой мир. Я здесь никто.

— Иди, — сказал я. — Я справлюсь.

Нахир бросил на меня взгляд — извиняющийся, виноватый, благодарный. Потом развернулся и пошел вперед, ведя караван за собой.

Я остался стоять на месте.

Они вошли в марево — верблюды, люди, тела погибших. Марево дрогнуло, приняло их, сомкнулось за последним погонщиком. И стало тихо.

Я стоял один.

Ветер дул в лицо — горячий, сухой, он трепал волосы, забивал рот песком. Я смотрел на марево, за которым скрылся караван, и ждал. Чего? Не знаю. Может, стражи. Может, смерти. Может, чуда.

Я даже не понял сначала, откуда они взялись. Просто в какой-то момент я увидел их — десять фигур, стоящих полукругом в десяти шагах от меня. Они будто выросли из пустыни, соткались из марева и утреннего света.

Пустынные стражи. И, кажется, мне они совершенно не рады.

Что ж, раз они стоят между мной и звонком домой, то тем хуже для них.

Я повел плечами, разгоняя кровь, и посмотрел на тех, кому сейчас буду бить морды. Ну, или они мне — тут как пойдет…

Я даже не понял сначала, откуда они взялись. Просто в какой-то момент я увидел их — десять фигур, стоящих полукругом в десяти шагах от меня. Они будто выросли из пустыни, соткались из марева и утреннего света.

Пустынные стражи. И, кажется, мне они совершенно не рады.

Что ж, раз они стоят между мной и звонком домой, то тем хуже для них.

Я повел плечами, разгоняя кровь, и посмотрел на тех, кому сейчас буду бить морды. Ну, или они мне — тут как пойдет…

Черные балахоны скрывали тела. Капюшоны были надвинуты низко, пряча лица. Они стояли неподвижно, и только ветер шевелил края одежд. Ни звука, ни движения, ни дыхания.

Я смотрел на них и вспоминал рассказ Нахира.

«У них нет лиц. Под балахонами — пустота. Только песок, который пересыпается, когда они двигаются. И глаза. Желтые глаза».

Я всмотрелся в темноту под капюшонами. Сначала ничего не было видно. Потом — вспыхнули.

Десять пар желтых глаз. Без зрачков, без век, без выражения. Они просто горели в темноте капюшонов, смотрели на меня, прожигали насквозь.

Я стоял, не двигаясь. Ветер дул, трепал волосы, бросал в лицо песок. Стражи тоже стояли — десять черных статуй, десять смертей, застывших в ожидании.

Сколько мы так простояли? Минуту? Час? Вечность?

Я потерял счет времени. Были только я, они и ветер. Глаза горели, не мигая, не отводя взгляда. Я смотрел в ответ, стараясь тоже не моргать, не показывать страха.

Но страх был. Холодный, липкий, он поднимался изнутри, сжимал горло, леденил пальцы. Я помнил, что говорил Нахир: стражи спрашивают. Каждого, кто подходит, они спрашивают. И если ответ не тот — забирают в песок.

Но они молчали.

Ни вопросов, ни звуков, ни движений. Просто стояли и смотрели. Ждали.

Я ждал тоже. Чего они хотят? Чтобы я заговорил первым? Чтобы попросил? Чтобы напал?

В голове проносились мысли — быстрые, обрывочные, панические. Может, слово Нахира сработало бы. Но я не знал слова. Может, нужно что-то другое — жест, поклон, жертва.

У меня ничего не было. Только я сам и пустые руки.

Желтые глаза горели. Ветер выл.

И вдруг меня накрыло.

Усталость. Злость. Отчаяние. Все, что копилось неделями, месяцами, вечностью — все выплеснулось наружу одним горячим, тяжелым комом.

Сколько можно? Сколько можно ждать, бояться, прятаться⁈ Я прошел гробницу, прошел фараона, прошел волков, прошел пустыню. Я убивал мертвых, дрался с нежитью, жрал крыс сырыми и спал на песке. Я стал тем, кем стал — хищником, зверем, машиной для выживания.

И теперь какие-то тряпичные куклы с фонариками вместо глаз будут меня пугать⁈

— Да пошли вы, — сказал я вслух.

Голос прозвучал хрипло, но твердо. Я шагнул вперед.

Стражи не шелохнулись. Только глаза вспыхнули ярче — будто удивились.

Второй шаг. Третий. Я шел прямо на них — на десять черных фигур, загораживающих путь к оазису. Шел, сжимая кулаки, готовясь к удару.

Магии не было. Оружия не было. Только голые руки и злость, которая кипела внутри.

— Я прошел через ад, — сказал я, приближаясь. — Через гробницу, через фараона, через волков. Я жрал крыс и спал в песке. Я терял людей и убивал тварей. И вы думаете, я остановлюсь перед вами?

Пятый шаг. Я уже видел балахоны вблизи — ткань, старую, выцветшую, но плотную. Под тканью — пустота. Только пересыпается песок.

— Мне надо домой, — продолжил я. — Там меня ждут. Там, если я не вернусь, случится что-то ужасное. Я не знаю что, но я чувствую. И я вернусь. Хотите вы этого или нет.

Шестой шаг. Я почти вплотную приблизился к центральному стражу. Желтые глаза смотрят в упор, горят, прожигают. Но я не отвожу взгляда.

— Я не знаю ваших правил, — сказал я. — Не знаю пароля. Не знаю, что вы хотите услышать. Но я знаю одно — я не отступлю. Не сейчас. Не после всего.

Седьмой шаг. Мы стоим лицом к лицу. Вернее, я стою лицом к капюшону, под которым — пустота и глаза.

— Убирайтесь с дороги, — велел я тихо. — Или я пойду по вам.

Тишина.

Ветер стих. Даже песок перестал шуршать. Мир замер, сжался до точки — до меня и десяти стражей, застывших в последнем противостоянии.

Я сжал кулаки. Эфир есть, сила тоже — та, что в мышцах, в костях, в злости. Та, что помогла выжить там, внизу. Та, что сделала меня хищником.

Я шагнул вперед.

Прямо на них. Готовясь ударить.

— Мы те, кто были…

— Кто есть…

— Кто будет…

В моей голове будто бомба взорвалась от их голосов, прозвучавших одновременно. Причем речь их была похожа на рык и шипение и вгрызалась в мозг подобно грубому буру.

Я почувствовал на губах солоноватый вкус — дотронулся — кровь из носа пошла. Давление, видать, сильно скакнуло.

— Ты тот, кто шел…

— Кто дошел…

— Кто пойдет дальше…

Они продолжили добивать меня умными и непонятными фразами. Я замер буквально в метре от них, сделать шаг дальше не получалось. Тело отказало мне, замерев не в самой эстетичной позе — полушаге, еще и с поднятыми руками.

А, нет — руками как раз таки могу шевелить — фак им, что ли, показать, чтоб не зазнавались?

— Прими ношу…

— Неси ношу…

— Донеси ношу…

Их голоса шелестели в моей голове, точно песок пустыни.

— Бесплатно тяжести не таскаю, –смог выдавить я из себя. — Работа грузчиков нынче дорого стоит. За каждый этаж отдельная доплата. За аккуратность — оплата вдвойне. Работаю по предоплате…

— Услышь…

— Посмотри…

— Дотронься…

— Извращенцы сразу мимо!..

Мое сознание уже поплыло, и кажется, у меня сейчас точно будет инсульт. Или инфаркт. Или все сразу и одновременно.

У того, что стоял ближе всех, появилась в руках книга. Золотая книга. Красивая такая и явно тяжелая. Интересно, сколько за нее мне отвалят всякие антиквары или музеи?

— Это книга Жизни.

— Смерти.

— Судьбы.

— Памяти.

— Забвения…

Я взмолился из последних сил:

— А можно хотя бы не хором, а то я записываю?

Если бы не парализованное тело, я бы уже рухнул. С каждым произнесенным ими словом мне становилось все хуже и хуже.

Все, кажется, подыхаю…

Но в этот момент тот, что держал книгу… Нет, он мне ее не протянул и не раскрыл ее передо мной… Вообще не угадали.

Этот обмылок размахнулся и ка-а-ак дал ей мне по роже! Я прям сразу проникся содержащимся в ней знанием, тем самым сознанием, которое я наконец потерял. Напоследок лишь успел заметить, как возле меня взметнулся ставший почему-то черным песок. И на этом, собственно, и все…