— В круг! — крикнул я. — Все в круг, спинами друг к другу!

Мы сбились плотнее, прикрывая женщин и детей, которые жались к верблюдам. Теперь нас осталось девять. Потом восемь — еще один погонщик упал, разрубленный почти пополам.

Я бил и бил. Меч в руках стал продолжением тела, я не думал, не рассчитывал удары — просто рубил, колол, отбрасывал тварей ногами. Волки рычали, визжали, но не отступали.

— Господин! — крикнул кто-то сзади.

Я обернулся — волк прорвался к центру, к женщинам. Огромный, старый, с белой мордой, он тянулся к девочке лет десяти, которая застыла от ужаса. Как она оказалась тут? Не успела убежать?

Я прыгнул. Не думая, не целясь — просто прыгнул, вложив в прыжок весь эфир, который оставался. Меч вошел волку в загривок, пробил шкуру, хребет, вышел снизу. Тварь рухнула, придавив меня тушей. Я выполз из-под нее, тяжело дыша, и увидел глаза девочки — огромные, черные, полные слез.

— Назад, — сказал я. — К верблюдам. Быстро.

Она побежала. Я поднялся и снова встал в строй.

Время потеряло смысл. Остался только свист стали, визг зверей, хриплое дыхание людей. Я перестал считать убитых волков — их было слишком много. Перестал считать убитых людей — было страшно. Просто рубил, пока могли руки.

— Нахир! — крикнул я.

— Здесь, господин!

— Много их еще?

— Не знаю!

Я видел, как он рубится — караванщик держался молодцом, его сабля мелькала в воздухе, оставляя кровавые полосы на мордах волков. Рядом с ним упал еще один погонщик — молодой парень, которого я запомнил по утреннему привалу. Он улыбался тогда, собирая палатку.

Сейчас он лежал с разорванным горлом и смотрел в небо пустыми глазами.

— Твари! — заорал я и бросился в самую гущу.

Я рубил направо и налево, не глядя, не слушая, просто пробивая себе дорогу через тела. Волки кусали меня, рвали одежду, царапали кожу, но эфир еще держал — не давал умереть, затягивал раны, толкал вперед.

— Господин, назад! — услышал я крик Нахира.

Но я не мог отступать. Я должен был убить их всех.

В центре стаи стоял вожак. Белый, огромный, с красными глазами, он не участвовал в битве — просто смотрел, как гибнут его подчиненные. Я рванул к нему, расталкивая волков, как кегли.

Вожак заметил меня. Повернул голову, оскалился.

— Иди сюда, — прохрипел я. — Иди к папочке. Кушать подано.

Он прыгнул.

Мы столкнулись в воздухе. Его когти полоснули по груди, мои руки вцепились в шкуру. Мы покатились по песку, рыча, кусаясь, убивая друг друга. Я всадил кинжал ему в глаз — он взвыл, попытался стряхнуть меня, но я держался. Второй глаз — еще один удар. Вожак забился, рухнул, придавив меня тушей.

Я лежал под ним и смотрел в небо. Надо мной сражались — волки добивали людей, люди добивали волков. Я не мог пошевелиться — слишком тяжелым оказался вожак.

— Нахир! — позвал я. Голос вышел хриплым, слабым.

— Господин!

Его руки ухватили меня, потащили из-под туши. Я выполз, встал на четвереньки, потом поднялся.

Волки отступали. Те, кто остался в живых, пятились, огрызаясь, но уже без прежней ярости. Вожак был мертв, и это стало переломным моментом в бою.

— Не отпускайте! — заорал я. — Добить!

Мы бросились следом. Рубили убегающих, не давая уйти. Я помню, как гнался за одним — большим, серым, с рваным ухом — и рубил, пока он не упал.

Потом тишина.

Я стоял посреди поля, усеянного телами. Волки, люди, кровь, песок — всё смешалось в одну бурую массу. Рядом со мной стоял Нахир, тяжело дыша, опираясь на саблю.

— Сколько? — спросил я.

Он оглянулся на круг, где женщины уже выли над телами.

— Четверо, господин. Четверо наших. Еще трое сильно ранены.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Кожа была разодрана в нескольких местах, сквозь рваную одежду виднелись раны, которые уже начинали затягиваться.

— А волков?

— Все, господин. Тридцать семь штук.

Я кивнул. Говорить не хотелось. Хотелось лечь и не вставать.

Но нельзя.

— Забираем тела, — сказал я. — И идем дальше.

Нахир посмотрел на меня с удивлением.

— Сейчас, господин? Люди еле стоят.

— Сейчас, — я мотнул головой в сторону, откуда пришли волки. — Там может быть еще. Если останемся, они придут на запах крови.

Он понял, кивнул и пошел к людям — отдавать приказы.

Я опустился на песок и закрыл глаза. Всего на минуту. Чтобы перевести дух.

Через полчаса караван снова двинулся в путь. Верблюды шли медленно, люди — еще медленнее. Четыре тела, завернутые в ткань, лежали на спинах животных, раненных тащили на волокушах. Рядом шли женщины, не плакали — выли, тихо, протяжно, как ветер в пустыне.

Я плелся в хвосте, едва передвигая ноги. Эфир почти кончился, раны болели, голова кружилась. Рядом шел Нахир — молча, глядя под ноги.

— Ты хорошо дрался, господин, — сказал он наконец.

— Ты тоже.

— Я старый. Мне не привыкать.

— А мне привыкать, — я усмехнулся. — Но, кажется, уже…

Мы шли дальше. Впереди, за барханами, ждал Кара Алхет. И стражи. И, может быть, звонок домой.

Если мы дойдем.

— Дойдем, господин, — сказал Нахир, будто прочитав мои мысли. — Обязательно дойдем. Боги видели, как мы дрались. Они помогут.

— Богам плевать, — ответил я. — Мы сами себе помощь.

Нахир ничего не сказал. Только кивнул и пошел быстрее, догоняя караван.

Я остался один в хвосте. Смотрел на следы, которые оставляли верблюды, и думал о доме. О магофоне в кольце. О том, что если я не успею, случится что-то ужасное.

Что-то уже случилось. Четверо людей простились с жизнью. Но мы шли дальше.

— Простите, ребята, — сказал я тихо. — Не уберег.

Ветер унес мои слова, смешал с песком и развеял над пустыней.

Четыре часа мы шли, едва передвигая ноги.

Четыре часа, которые растянулись в вечность. Песок, песок, песок — бесконечные барханы, которые сменяли друг друга, как кадры старого немого кино. Люди молчали. Даже женщины перестали выть — только всхлипывали иногда, глядя на тела, что покачивались на спинах верблюдов.

Я плелся последним, чувствуя, как каждая мышца молит о пощаде. Эфира почти не осталось — крохи, которых хватало только на то, чтобы не рухнуть. Раны затянулись, но под рваной одеждой ныли багровые шрамы. Грудь саднило там, где когти вожака пропахали борозды.

Нахир снова шел впереди, ведя головного верблюда. Он не жаловался, не просил остановиться — просто шел, вцепившись в поводья побелевшими пальцами. Иногда он оглядывался на меня, и в его глазах я читал благодарность. И страх. Страх перед тем, что ждет впереди.

— Скоро, господин, — повторил он в очередной раз. — Уже скоро.

Я не ответил. Просто шел.

Рассвет забрезжил неожиданно. Только что было темно, и вдруг горизонт начал светлеть, наливаясь персиковым, розовым, золотым. Звезды гасли одна за другой, и небо становилось огромным, пустым, равнодушным.

— Вон там, господин, — Нахир указал рукой вперед.

Я присмотрелся. Сначала ничего не было — только песок и марево, которое всегда встает над пустыней на рассвете. Но потом в этом мареве я увидел зелень. Размытую, нечеткую, будто нарисованную акварелью по сырому холсту.

— Кара Алхет? — спросил я, уже зная ответ.

— Он самый, господин. Закрытый оазис.

Караван прибавил шагу. Даже верблюды, кажется, почуяли воду и зелень — они зашевелили ушами, зафыркали, ускорились. Люди ожили, зашептались, задвигались быстрее.

Я тоже ускорился. Чувство приближения — странное, тревожное — сдавило грудь. Там, в этом мареве, меня ждал ответ. Или смерть.

Марево приближалось. Уже можно было разглядеть пальмы — настоящие, высокие, с раскидистыми кронами. Уже потянуло влагой — едва уловимо, но это было прекрасно после недель сухого воздуха.

— Господин, — Нахир остановился и повернулся ко мне. — Господин, дальше ты пойдешь сам.

Я не понял сначала. Потом до меня дошло.

— Стражи?

Он кивнул. Лицо его было серым, измученным, но в глазах горела решимость.