‐ Завтра, если опять над водой… — начал он и остановился.

Бурцев ждал, держа ложку над котелком.

‐…держись выше меня, — сам договорил Косых.

Спиридоныч решился испечь хлеб двадцать четвёртого вечером. Мешки с ржаной и пшеничной мукой стояли в пекарне с тех пор, как ушёл хозяин, и повар четыре дня обходил их, как чужое добро. Дрожжи он выменял на армейском полевом хлебозаводе за две банки тушёнки, туда и обратно его возил на «бюссинге» Пахомыч. Месили в хозяйском деревянном корыте на козлах, муку брали в пропорции один к одному.

Косых после ужина не ушёл, постоял у мешков и молча засучил рукава. Руки у него уходили в тесто по локоть, а Спиридоныч подсыпал муку и покрикивал, чтобы месил от краёв к середине.

Корыто на ночь накрыли периной с кровати из дома у колодца. За печью нашлась поленница сухого бука, хозяин запас его ещё с зимы, и в третьем часу Спиридоныч растопил им печь. Когда копоть на своде выгорела и кирпич изнутри посветлел, он сгрёб угли кочергой в угол, бросил на раскалённые кирпичи щепоть муки и начал считать вслух. На пятом счёте мука побурела, но не почернела. Хлеб он сажал длинной хозяйской лопатой по шесть за раз.

К подъёму запах стоял на всю деревню. Буханки остывали на столе рядами, тёмные, с лопнувшим боком, и каждому досталось по полбуханки сверх пайка. На стоянку лётчики несли их под мышкой, завернув кто в полотенце, кто в чистую портянку. Кондрат ждал у машины, с которой уже снял чехол. Свою половину я разломил на плоскости, и он взял кусок, откусил и долго жевал, глядя на капот.

‐ Мать по субботам такой пекла, — наконец сказал он. — На капустном листе.

Он доел, стряхнул крошки с ладони и полез под капот.

Двадцать пятого до вечера облачность держалась низко, и полк выпускали парами. Нам с Артёмом Батя отвёл кварталы за Шпрее: ходить над крышами и бить всё, что покажет пехота, чтобы немец не поднимал головы.

Стрелу нашли на третьем заходе. Её выложили из белых полотнищ на плоской крыше углового дома, остриём через улицу на пивоварню. Во дворе пивоварни между штабелями пустых бочек стояли миномёты. Я прошёл над двором вдоль штабелей и дал очередь по миномётам, Артём следом, снаряды разворотили верхний ряд бочек, так что они покатились вниз на расчёты.

К вечеру облака стали расходиться, и Батя созвал лётчиков к карте Мезенцева прямо на стоянке. В парке Фридрихсхайн Мезенцев ещё днём обвёл кружок, и командир постучал по нему ногтем.

‐ Тут зенитная башня, бетонная, этажей в десять. Над ней не ходить.

‐ Тяжёлые достанут километров на десять, товарищ майор, — Мезенцев поднял голову от карты. — Кружок тут ни при чём.

‐ Значит, нигде не висеть, — Батя свернул карту. — Прошёл и ушёл.

В восемь двадцать по московскому над выгоном на запад потянулись «илы». Они шли девятками одна за другой, и последней ещё было не видно, когда первая скрылась в дыму над городом. Моя шестёрка держалась над ними на двух тысячах. Дым над Берлином поднимался почти до нашей высоты и лежал бурой крышей, а в разрывах проглядывали вода Шпрее, обгоревший купол собора на острове и квадратная кирпичная башня ратуши.

Я узнал ее по вспышкам. Она стояла в парке среди поломанных деревьев, квадратная, с круглыми площадками по углам, на них по очереди били спаренные стволы. Первые разрывы пронеслись выше шестёрки, каждый величиной с копну. Следующие легли ниже и ровнее.

‐ Всем влево, от башни!

Шестёрка ушла с разворотом над рекой. Очередной разрыв встал между мной и парой Кузьмина, и машину Дорохова подбросило. Когда он выровнялся, у него с левого элерона свисала и хлопала длинная полоса перкаля.

‐ Первый, я Четвёртый. Элерон порвало. Разрешите домой?

‐ Домой. Третий, проводи его.

Кузьмин увёл Дорохова на восток, и до конца работы «илов» над ними висела уже четвёрка. Штурмовики ныряли в дым у реки и выходили из него на восток над самыми крышами поодиночке, а в девятки собирались только над нашими кварталами. Немецкие истребители в тот вечер так и не появились. Башня стреляла до последней девятки, и, уходя домой, я ещё долго видел над парком её вспышки.

Садились на закате. Поле уже ушло в тень от леса, и Заболотный на всякий случай велел разложить вдоль полосы пять куч из опилок и промасленной ветоши, полил каждую отработанным маслом и поджёг, когда первая машина показалась над деревней. По этим огням шестёрка и зашла, одна за другой.

Дорохов сел нормально. Механик до темноты обтягивал элерон новым перкалем, а лётчик светил ему фонариком.

Затемно Батя вернулся от телефона с красным карандашом и при всех обвёл на той же карте Берлин, сомкнув линию у Кетцина северо-западнее Потсдама.

‐ Кольцо, — сказал Батя. — Всё, что внутри, теперь никуда не денется.

Двадцать шестого на машины осела сажа. После каждого вылета передние кромки крыльев возвращались серыми, а капоты покрывала жирная чёрная плёнка, которую механики оттирали ветошью. После второго вылета инженер лёг на спину под мою машину и посветил фонариком в соты маслорадиатора.

‐ Что в сотах? Сажа. Много? Треть забита. — Он выбрался и отряхнул колени. — После каждой посадки чистить щёткой, не то к вечеру масло перегреется.

В полдень «Липа» вызвала шестёрку к Силезскому вокзалу. Шли туда вдоль Франкфуртер-аллее. По обе стороны от неё горели дома, дым из окон стелился поперёк улицы, и из него торчали только трамвайные мачты да кирпичные трубы. У перекрёстка догорал трамвай, который немцы поставили вместо баррикады.

Над вокзалом стоял на железных арках пустой скелет стеклянной крыши, и от него к центру уходили пути по кирпичной эстакаде вровень со вторыми этажами. На эстакаде в двух кварталах западнее вокзала стоял состав: паровоз и четыре платформы с зенитками. Стволы на платформах были опущены, и зенитки били с эстакады вниз по улицам, по нашей пехоте, засевшей в развалинах у вокзала. По мостовой от их очередей бежали фонтанчики кирпичной крошки.

‐ «Кама», я «Липа». Состав на эстакаде, пехота показала стрелой.

Стрелу выложили на крыше пакгауза у вокзала, остриём на запад вдоль путей. Пару Косых я оставил наверху.

‐ Шестой, остаёшься на двух тысячах.

‐ На двух тысячах.

Заходили вдоль эстакады с востока, так, чтобы весь состав ложился в прицел от паровоза до последней платформы. Первой очередью я попал в паровоз. Из котла ударил белый пар и закрыл первую платформу целиком. Пара Петра прошлась по двум следующим, и одна зенитка задрала ствол и повела трассу за Гавриловым, пока тот не ушёл за вокзальную крышу.

Дольше всех огрызалась последняя платформа. Зенитка на ней стояла за мешками с песком, и расчёт между нашими заходами успевал опустить ствол вдоль улицы и дать очередь по пехоте. Артём зашёл на неё отдельно, низко над самой эстакадой, и после его выстрелов мешки поползли с платформы на мостовую. На третьем заходе расчёты уже прыгали с платформ на крыши соседних домов, а пар стелился вдоль эстакады до самого вокзала.

‐ Первый, пехота пошла, — доложил Артём.

Пехотинцы шли к составу поверху по шпалам, пригибаясь за парапетом эстакады, и первые карабкались на заднюю платформу.

Двадцать седьмого с утра дул западный ветер и нёс дым от города прямо на выгон. К обеду на белье, которое Клава вывесила во дворе на хозяйской верёвке, осели хлопья сажи. Она перестирывала его в прачечной за домом в медном котле, под которым Пахомыч развёл огонь, и ругала ветер, немцев и Пахомыча, который подкладывал в топку сырые щепки. Я зашёл туда за своей гимнастёркой, и Клава, не оборачиваясь, ткнула мокрой рукой в угол, где та лежала отдельно, выстиранная первой.

Кондрат полдня отмывал от копоти борт, а к вечеру пошёл по второму кругу. Вылетов в тот день было два, оба на прикрытие переправы у электростанции, и оба прошли без встреч. С высоты над переправой я видел, что в центре за ночь прибавилось дымов. У Александерплац горело здание с плоской крышей длиной в полквартала, и чёрный столб от него стоял прямо, пока ветер не надломил его и не положил на восточные кварталы.