Во втором вылете Косых шёл у меня третьим справа от Артёма. Работали по Лихтенбергу, где пехота выбивала немцев из пакгаузов у товарной станции. На крыше крайнего пакгауза залегли наши пехотинцы, и один из них, увидев нас, выставил над краем крыши красный флажок на штыке. Ракеты показали на паровозное депо: во дворе между поворотным кругом и штабелями шпал стояли миномёты, и дым от их выстрелов стелился по рельсам.

‐ Шестой, держись выше, вниз не лезь.

‐ Вниз не лезу.

Я накрыл миномёты с первого захода, и на втором из штабелей шпал уже тянулся дым. Пётр погнался за грузовиком, уходившим от депо по улице, и уходил за ним в сторону центра, пока я его не окликнул.

‐ Воронов, назад.

‐ Иду.

Он вернулся с набором, и Гаврилов пристроился к нему только над депо. Косых весь вылет продержался где положено, выше и правее, и на посадке сел третьим, как шёл.

На ужин он не пришёл. Спиридоныч сам понёс ему котелок через двор, прикрыв крышкой. Косых сидел в комнате у лампы и штопал носок, натянув его на кулак. Он протянул нитку, сделал стежок, ещё один и подал иголку влево, туда, где по вечерам сидел Ремизов. Рука повисла над пустой табуреткой. Косых посмотрел на иголку, воткнул её в носок и положил носок на колено. Спиридоныч поставил котелок на стол рядом с лампой и молча вышел.

Мезенцев весь вечер просидел в соседней комнате над своей картой. Он нашёл на ней сквер у насыпи, водонапорную башню и поставил карандашный крестик на квартале за сквером, сверив его с тремя ориентирами, которые запомнил с воздуха.

Дорохов перед отбоем спросил у меня разрешения переночевать в комнате у Косых. Я разрешил, и он перенёс туда свою шинель. Позже к ним зашёл Кузьмин с гимнастёркой и мотком суровой нитки, сел на пустую табуретку у лампы и до отбоя подшивал подворотничок.

Батя в тот вечер переписывал на КП фанерку, соскабливая ножом старые строчки. Дойдя до третьего звена, он отложил нож и долго смотрел на меня, прежде чем спросить.

‐ Кого к Косых?

‐ Бурцева.

Он вписал фамилию и некоторое время смотрел на светлую полосу на фанерке, где только что соскоблил строчку.

‐ За август он ни одного не сбил, — сказал Батя. — И ни разу никого не потерял.

Бурцев узнал об этом от посыльного и пришёл ко мне уже в темноте.

‐ Мне к Косых насовсем?

‐ Насовсем.

Он козырнул и ушёл к стоянке, где его машина стояла через одну от машины Косых.

Ночью я вышел на крыльцо. Артём сидел на ступеньке, а над городом на западе стояло зарево, красное снизу и бурое там, где его затягивал дым. Он подвинулся, освобождая мне место у перил, и я сел. Двадцать первого июля над мостом Ремизов крикнул мне про атаку сзади раньше, чем я её увидел. Спасибо ему в тот вечер говорил Артём.

‐ Что ты ему тогда сказал? В июле.

‐ Что ты велел передать спасибо.

‐ Но я же не говорил этого.

‐ Знаю, — сказал Артём.

Мы досидели на крыльце, пока зарево не стало бурым целиком и кукушка в доме за спиной не прокуковала два часа.

Письмо матери Ремизова я написал за полночь в сенях на крышке хлебного ларя. Про башню вышло три строчки. Ещё я написал, что накануне на разборе он поправил командира полка, и тот переставил крестик на карте.

Двадцать третьего утро выдалось ясное и тёплое. В дачных посёлках на окраине после дождя зацвели сады, и сверху казалось, что каждый домик выглядывает из белого облака, а между домиками по дорожкам перебегала наша пехота. Ковригин после завтрака уехал с Пахомычем на «бюссинге» в Карлсхорст, положив на колени карту Мезенцева с крестиком за сквером. Бурцев раньше всех взял шлемофон и встал у крыла Косых, ожидая, когда тот его заметит. Косых сидел на корточках под кабиной и щупал створки маслорадиатора. Он поднял голову.

‐ Справа держись, в сорока метрах.

Бурцев кивнул и стоял у крыла, пока Косых не обошёл свою машину. Потом он пошёл с ним к его машине, обошёл, пощупал колёса и только тогда отпустил Бурцева в кабину.

Задачу на день Батя объявил, стоя на подножке полуторки. Пятая ударная ночью начала переправляться через Шпрее у электростанции на катерах Днепровской флотилии, которые подвезли от Одера на машинах, и к утру наши держали на том берегу угловой завод. Из-за соседнего квартала по переправе била артиллерия.

‐ Над заводом свои, там красное на крыше. Бить только за ним, и заходить вдоль реки.

Я увидел реку издалека: она блестела от солнца, туда и обратно там сновали катера с пехотой. Трубы электростанции стояли на нашем берегу. На том берегу прямо у воды темнел кирпичный заводской корпус с пилообразной крышей, и по его коньку тянулось красное полотнище. За заводом, в квартале через улицу, из дворов вспыхивали выстрелы.

‐ Шестой, с ведомым наверх. Смотри воздух.

‐ Смотрю воздух.

Над заводом я не прошёл ни разу. Заходили вдоль реки с юга, уходили с разворотом над водой, и на каждом заходе я держал красную метку на коньке слева от себя. Орудия стояли во дворах за заводом, два прямо в воротах, и на втором заходе у одного из них взорвался передок со снарядами.

На третьем заходе пехота пустила ракеты во двор, который примыкал к заводу стена в стену. Там я бил короткими и выводил машину раньше обычного, чтобы разлёт не достал до крыши с полотнищем. Под крылом у того берега пехотинцы прыгали с катера в воду по пояс и выбирались на камни.

‐ Первый, сверху пара, со стороны солнца, — доложил Бурцев.

‐ Шестой, пара твоя.

‐ Пара моя.

Косых с Бурцевым пошли вверх навстречу «фоккерам», и те, не дойдя до реки, повернули на запад. Косых гнал их до края дымки над центром города и вернулся, а Бурцев держался за ним справа на своих сорока метрах и ни разу не отстал. На обратном пути я оглянулся на переправу. На крыше завода рядом с полотнищем стояли двое и махали пилотками. На земле Бурцев первым делом пошёл к Клаве и доложил ей, сколько дал очередей, раньше, чем она успела спросить.

Во втором вылете к переправе пришли «фоккеры» с бомбами, восемь штук. Шли они низом вдоль реки с запада, прикрываясь дымкой над центром города, и первым их заметил не я, а станция.

‐ «Кама», я «Липа». По воде с запада восемь, идут на переправу.

Я развернул шестёрку и бросил её вниз наперерез почти к воде. «Фоккеры» шли плотно парами, и первая уже поднимала нос для сброса, когда я подошёл к ней сбоку. Ведущего я поймал в прицел на подъёме, от его крыла отлетела законцовка, и бомбы упали в воду метрах в трёхстах от катеров. Между ними и заводом встали четыре белых столба. Пара Петра насела на вторую пару сбоку, и та отвалила к югу, высыпав бомбы в сады. Остальные четыре не стали дожидаться своей очереди: развернулись над электростанцией и ушли вверх в дымку над центром города.

На третьем вылете над рекой появилась шестёрка «аэрокобр» из другого корпуса. Она шла от центра города на снижении прямо на завод, и ведущий уже опустил нос.

‐ «Липа», «кобры» заходят на завод! Там наши!

Станция ответила не сразу. За эти секунды я развернул шестёрку поперёк их курса и провёл над самым коньком. Ведущий «кобр» отвалил в сторону, так и не дав очереди, а через минуту «Липа» перенацелила их на немецкую батарею в парке ниже по реке.

Всего за день слетали четыре раза. К четвёртому вылету красное полотнище висело уже и на доме за заводом, по двору которого я бил утром. К вечеру у электростанции навели паром, и по нему пошли пушки. В этот день вернулись все.

Ковригин приехал затемно. Дом за сквером сгорел до подвала, и там лежал мотор. Пехотинцы, бравшие квартал, похоронили во дворе то, что нашли, и поставили на могиле доску, на которой химическим карандашом было выведено одно слово: «Лётчик». Фамилию замполит дописал сам. Он рассказал это в сенях, никого не отзывая в сторону, и Косых спросил у него только название улицы. Я дописал ее в письмо его матери, и утром Ковригин увёз письмо вместе с донесением.

Ужинали в пекарне. Спиридоныч раздавал из котла у открытой печи, и от неё шёл хлебный запах, хотя хлеб в ней никто не пёк с тех пор, как ушёл хозяин. Косых сел с Бурцевым в углу у мешков с мукой и первым отставил котелок.