‐ С завтрашнего дня работаем над городом. Там немцы засели через улицу от наших, а то и этажом выше.

‐ Как их различать? — спросил Опарин.

‐ Свои показывают цель ракетами, а себя красным на крышах. Заходить только вдоль линии, через головы своим не стрелять.

‐ А если за час, пока мы летим, пехота уйдёт на квартал вперёд? — спросил Кузьмин.

‐ Тогда тебе об этом скажет «Липа».

‐ Сколько лёту до окраины? Семь минут, — посчитал от двери Заболотный. — Значит, висеть над ней двадцать пять.

Позже Ковригин обошёл дома со сводкой: наша дальнобойная артиллерия ударила по Берлину. В нашем доме посреди его чтения часы с кукушкой прокуковали девять, и замполит переждал их, не опуская листка.

Ночью кукушка в сенях поднимала весь дом раз в полчаса, и Артём, встав на табуретку, остановил маятник. К утру часы снова шли: их завёл Ремизов.

Двадцать первого с утра лил дождь, облачность опустилась до двухсот метров, и полк выпускали парами. Нас с Артёмом отправили на восточную окраину в полосу пятой ударной. Город начался не сразу. Сперва под крылом пошли дачные посёлки: сотни одинаковых домиков под красной черепицей, каждый на своём клочке земли с беседкой и грядками, и между ними прямые песчаные дорожки.

За посёлками тянулась железнодорожная насыпь с мачтами, на которых висели оборванные провода. На ней стоял электропоезд, бордовый с жёлтым, с выбитыми окнами, и сквозь его вагоны перебегали люди. Дальше заводские корпуса с пилообразными крышами и водонапорная башня, а за ней начинались кирпичные дома в четыре-пять этажей, поставленные квадратами. Над тремя кварталами поднимался дым, и дождь прибивал его к крышам.

На широкой улице между двумя рядами домов стояли три танка, башня переднего поворачивалась к перекрёстку. Под дождём танки сверху были просто тёмные, и чьи они, я разобрать не мог.

‐ Первый, на балконе красное! — крикнул Артём.

С балкона углового дома на третьем этаже свисала красная скатерть с кистями. Я прошёл над танками на ста метрах, не стреляя. Из люка переднего высунулся танкист и помахал нам шлемом.

‐ «Кама», я «Липа». За насыпью батарея бьёт по танкам. Пехота покажет ракетами.

Две ракеты ушли из садов за насыпь почти сразу. Батарея стояла в огородах, четыре пушки в ряд под сетками, и я зашёл на неё вдоль насыпи с востока. Первой очередью накрыл крайнюю пушку, Артём прошёлся по второй. На втором заходе с плоской крыши за огородами ударила малокалиберная зенитка, и её трасса прошла над фонарём.

Уходя под облака, я успел увидеть, что у третьей пушки горят ящики со снарядами и расчёт бежит от неё через грядки. На земле у Артёма нашли пробоину в руле поворота, и его механик до обеда клеил на неё перкаль.

Во втором вылете Батя выпустил нас уже четвёркой вместе с парой Косых. Над городом дождь шёл полосами, и Косых потерял меня из виду: его машина провалилась в дождь справа и не вышла.

‐ Шестой, Первый левее тебя, над трубой, — сказал в эфире Ремизов.

‐ Над трубой, — повторил Косых. — Вижу.

Через полминуты его машина вынырнула из дождя у заводской трубы и заняла своё место, а Ремизов шёл у него за хвостом, как привязанный.

К обеду выгон размок. На каждой посадке колёса выворачивали дёрн, и Заболотный поставил вдоль полосы технарей с лопатами и носилками. Они засыпали колеи песком из карьера за деревней, едва машина успевала зарулить на стоянку. После третьей посадки инженер закрыл полосу, и летать осталась одна дежурная пара, а Пахомыч до темноты возил песок на «бюссинге», пока не сел в собственную колею у липовых пней.

Вечером на разборе Батя отметил на карте крестиком завод, с крыши которого била зенитка. Ремизов, пролетавший над соседней улицей, поправил: зенитка стоит не на заводе, а на жилом доме рядом за трубой котельной, крыша у этого дома плоская. Батя стёр крестик и поставил новый на соседнем квадрате.

Двадцать второго дождь кончился, и день выдался сухой и тёплый, только над городом стояла дымка. Утром Ремизов брился у колодца, а Косых держал перед ним осколок зеркала.

‐ Ты вчера Батю на разборе… — начал Косых.

‐…поправил, — закончил Ремизов. — А чего он крестик не на тот дом ставит.

Он сполоснул лицо из ведра, и через двор к пекарне они пошли вдвоём. Над её трубой уже стоял дым.

К девяти с КП передали вызов. У железной дороги на окраине Карлсхорста немцы поставили пушки в сквере и били вдоль улиц, пехота третий час лежала под насыпью. Название я знал и без карты: в Карлсхорсте, в здании столовой немецкого военно-инженерного училища, будут подписывать капитуляцию.

Пошли восьмёркой. Машины уходили на взлёт по одной, обходя засыпанные песком колеи. До окраины дошли за семь минут. Над дачными посёлками дымки почти не было, а над кварталами за ними она стояла серой пеленой.

Я нашёл насыпь по электростанции: её высокие трубы на берегу Шпрее были видны издалека даже в дымке, и железная дорога шла от неё на восток. По эту сторону насыпи залегла наша пехота, в садах и за заборами. Из окон по обе стороны насыпи свисали белые простыни, и только на крыше углового дома кто-то из наших растянул красное полотнище. По ту сторону в сквере стояли две пушки. Каждый их выстрел выбрасывал над деревьями серое облачко, а на улице перед насыпью следом вставала кирпичная пыль.

‐ «Кама», я «Липа». Пехоте мешают пушки в сквере, цель покажут ракетами.

Из садов к скверу взвились две ракеты. Я повёл восьмёрку вдоль насыпи с востока. Первая очередь легла по брустверу, вторая по щиту пушки, и расчёт бросился в подвал ближнего дома. На выходе я потянул ручку, и тут в наушниках закричал Ремизов.

‐ Первый, справа с башни бьют!

Трассу я увидел, уже бросив машину влево: она прошла у меня под правой плоскостью. На водонапорной башне за сквером, на самой верхушке, стояла малокалиберная зенитка за кирпичным парапетом. Артём ушёл за мной. Косых с Ремизовым шли следом, и зенитка перенесла огонь на них.

Косых успел отвернуть. Ремизов шёл за ним в сорока метрах, и очередь с башни попала ему в мотор. Машина подпрыгнула, опрокинулась на спину и упала на крышу дома за сквером. Крыша провалилась внутрь, и из окон верхнего этажа вырвалось пламя.

‐ Седьмой! — крикнул Косых. — Седьмой!

‐ Шестой, пристраивайся справа.

‐ Пристраиваюсь справа.

Он занял место справа от Артёма, так близко, что я видел его лицо под очками. Пётр с Гавриловым висели выше нас.

‐ Воронов, башня.

Пётр зашёл на башню со стороны солнца. После его второй очереди с верхушки посыпался кирпич, и зенитка замолчала. В сквере тем временем снова выстрелила уцелевшая пушка, и снаряд поднял пыль на улице перед насыпью, у самых садов. Я зашёл на неё вдоль насыпи ещё раз, и после этого захода расчёт к ней больше не вернулся. Потом из садов взлетели ещё две ракеты, теперь к развалинам путевой будки у самой насыпи, откуда из подвального окна бил пулемёт.

Снарядами его было не достать, но после нашего захода пулемёт замолчал на то время, которого пехоте хватило. Она перевалила через насыпь цепочками и побежала через сквер, пригибаясь за деревьями. Косых на заходе держался справа от Артёма, крыло в крыло. Горючего осталось минут на десять, и я повернул группу домой. Дом за сквером горел, и дым от него поднимался прямо вверх.

Садились семь машин. Кондрат встретил меня молча, забрался на крыло и протёр мне фонарь, хотя тот был чистый. Клава обходила стоянку с фанеркой и записывала расход: номер, стволы, снаряды. Против номера Ремизова она провела черту через всю строку и пошла к следующей машине.

Косых устроился на колесе своей машины. Механик заправлял её, и Косых поднимал ноги, когда тот перетаскивал шланг. Пётр выбрался из кабины, постоял возле него у колеса, коснулся плеча Косых и только потом пошёл к КП.

Я докладывал Бате у КП. Командир записывал, где упал, на какой высоте и что было на башне. Потом спросил, пускать ли Косых во второй вылет.

‐ Пускать.

На стоянке меня ждал котелок, поставленный на колесо. Его принёс Артём, и каша в нём давно остыла.