Пахомыч оставил машину на площади и к рейхстагу не пошёл: какой-то ездовой уже примеривался к его запасному колесу. У ступеней толпились солдаты и ждали очереди, чтобы пробиться к колоннам. Внутри здание выгорело до кирпича, на голых железных балках купола сидели бойцы и махали вниз пилотками. Гаврилов с Мезенцевым сунулись было на лестницу к куполу, но часовой завернул их обратно. Колонны у входа и стены до высоты поднятой руки были исписаны углём, мелом и краской, и поверх одних надписей уже писали другие: фамилии, города, номера частей, «Дошли!», «Мы из Сталинграда».

Артём выпросил у кого-то кусок угля и нацарапал «Ситников, Киров». Кузьмин вывел рядом «Кузьмин, Барнаул» ровными печатными буквами, подумал и приписал ниже помельче: «Лена». Пётр встал на цоколь колонны и дотянулся повыше: «Воронов, Воронеж». Косых написал свою фамилию, постоял, глядя на неё, и добавил рядом «Ремизов», а уголь отдал Бурцеву. Бурцев мелко пристроил свою фамилию ниже, чтобы не залезть на чужое. Через полвека с лишним, когда здание перестроят, часть этих надписей так и оставят на стенах. Когда очередь дошла до меня, я написал «Соколов, Рязань».

Стоявший за нами сержант-пехотинец с забинтованной кистью разглядел голубой кант у Артёма на погонах.

‐ Лётчики? Над Зееловом не вы крутились?

‐ Мы, — сказал Артём.

‐ Ну, тогда спасибо. — Сержант протянул ему здоровую руку.

Мимо Карлсхорста ехали под вечер. У училища по-прежнему ходили часовые, а на ступенях подъезда сидели две девушки-связистки и ели из одного котелка.

Вернулись засветло. Механики за это время отмыли машины от цементной пыли. Кондрат прошёлся по моей бензином с ветошью от винта до хвоста, потом отступил подальше и посмотрел на киль, где стояли звёзды.

‐ Краску сдавать, командир?

‐ Оставь.

‐ И то верно. — Он подумал. — Подкрашивать всё равно придётся, облезут.

Потом он достал из кармана гимнастёрки книжку, куда карандашом записывал звёзды, и под последней строчкой провёл черту через всю страницу.

Косых сидел на крыле своей машины, болтал ногами и учил Бурцева свистеть в два пальца. У Бурцева выходило одно шипение.

Я сел на колесо и написал матери. Вышло пять строчек: война кончилась, руки-ноги целы, когда отпустят, не знаю, но приеду. Сложил письмо треугольником и отдал Ковригину. Пётр пристроил лист на крыле соседней машины, и на полях его письма Маше появился рейхстаг с флагами на каждой башне. Артём заглянул ему через плечо и попросил такой же на своё письмо, деду под Киров, и Пётр нарисовал ему рейхстаг поменьше в углу листа.

К вечеру передали, что наши взяли Прагу, и Гаврилов на всю столовую напомнил, что он так и говорил. Мезенцев достал свою карту и молча поставил против его фамилии крестик. Против моей тоже.

Спиридоныч к ужину сварил в котле баранину, которую Пахомыч выменял у немецкого хуторянина на канистру синего бензина из третьего бака, и выставил на столы по сто грамм. Батя поднял первый тост за Победу, второй за полк, третью пили молча, все встали, и Спиридоныч у котла снял колпак.

Лукин растянул гармонь и заиграл «Смуглянку». Гаврилов вытащил в проход Мезенцева, который был выше его на голову, и они прошлись под неё вдвоём, наступая друг другу на сапоги, пока вся столовая не начала хлопать в ладоши. Клава в углу дописала что-то в свою тетрадь с расходом, закрыла её и завязала тесёмкой крест-накрест.

К десяти вечера по московскому все опять собрались у фургона с громкоговорителем. На этот раз радисты подняли его на крышу. Батя с замполитом встали у колеса, и оба смотрели не на громкоговоритель, а на поле. Кто-то из механиков подставил командиру ящик, но тот так и не сел. Диктор объявил салют в честь Победы, тридцать залпов из тысячи орудий. Залпы доносились глухими тяжёлыми ударами, после каждого поднимался шум толпы, и в этом шуме тонул следующий.

Кондрат курил возле меня, пряча огонёк в кулак. Кузьмин считал вполголоса. На девятнадцатом кто-то крикнул «ура», он сбился, начал с того места, где, как ему казалось, остановился, и досчитал до двадцати восьми, когда залпы кончились.

Когда громкоговоритель замолчал, я пошёл в столовую. Ковригин был уже у календаря. Он послюнил карандаш и обвёл девятое.

Распорядок мирного времени прислали из дивизии восемнадцатого июня, отпечатанный на машинке под копирку. Ковригин прибил первый экземпляр в столовой возле лапшинского календаря, второй унёс на КП, а с третьего велел каждой эскадрилье снять копию от руки. Подъём в шесть по московскому, физзарядка, завтрак, строевая, занятия по специальности, полёты по плановой таблице, обед, политзанятия, личное время, вечерняя поверка, отбой. В первое утро половина лётчиков проснулась за полчаса до подъёма и лежала, дожидаясь команды.

На физзарядку выходили на полосу. Батя бежал впереди в нательной рубахе и держал такой темп, что к западному краю плит строй растягивался на полкилометра. Он сам вёл и строевую. Три года лётчики ходили по полю как придётся, с планшетом под мышкой и шлемофоном в руке, а теперь топали по бетону в ногу, и ровного строя не получалось. Мезенцев выступал на полшага шире всех, Гаврилов подстраивался под него и сбивал Нечаева. Командир останавливал его посреди плит.

‐ Мезенцев, короче ногу! Ты не на разбеге.

Строй отводили обратно к ангару и начинали сначала. Механики на стоянках бросали работу и смотрели, пока инженер не разогнал их по машинам.

Комэскам велели писать конспекты. Каждое занятие с эскадрильей полагалось заранее расписать в тетради и нести командиру полка на утверждение: тема, цель, учебные вопросы с расчётом времени и литература. За литературой я сходил к штурману полка. У него нашлись боевой устав истребительной авиации сорокового года, где бой вели звеньями по три машины, и наставление по производству полётов с оторванной обложкой. Я расписал тему «Атака одиночного бомбардировщика» на три листа, а Батя вернул тетрадь с одним словом на полях: «Время?». Напротив вопроса «Атака сверху сзади» я проставил сорок минут. В бою на неё уходило секунд восемь, от доворота до выхода вверх.

Полёты по плановой таблице начались со стрельбы по конусу. Горючее отпускали по лимиту, и каждый вылет был расписан по минутам. Накануне Клава весь вечер просидела в своём погребе над снарядами. На лётчика полагалось сорок бронебойных снарядов на обе пушки, и она окунала их головками в банку с краской по одному, ставила сушиться на доску и напротив фамилии записывала в тетрадь цвет. Красок набралось пять. Она определила мне жёлтую, которой немцы красили опознавательные полосы на фюзеляжах.

‐ А почему мне жёлтая?

‐ Её у немцев полсклада осталось. — Клава закрутила крышку на банке. — На тебя не жалко, Меченый.

Лётчик из второй эскадрильи таскал на двухместной полковой спарке конус, полотняный рукав метров шести на длинном тросе. Заходить на рукав разрешалось только сбоку, огонь открывать не ближе ста пятидесяти метров, а выходить вверх и в сторону, ни в коем случае не пересекая трос. Батя повторил это перед вылетом.

С Артёмом взлетели в девять. Над бором за полем держалась утренняя дымка, и я нашёл спарку над железной дорогой на двух тысячах. Она шла на восток ровно, как по линейке, а позади на провисшем тросе болтался серый рукав, то задирая хвост, то проседая. Я забрал на триста метров выше, встал слева от неё параллельным курсом и перед атакой по привычке огляделся назад, насколько пускала бронеспинка. Сзади висел один ведомый.

Рукав рос в кольце прицела ровно и медленно. Он не отворачивал, не скользил, и навстречу не тянулось ни одной трассы. Я дал две короткие с двухсот метров, увидел, как полотно дёрнулось, и ушёл вверх и влево подальше от троса. Второй заход строил справа. В последний момент рукав мотнуло струёй от спарки, он выскочил из кольца, и очередь ушла под него в пустоту. На третьем заходе подошёл ближе и бил уже наверняка, пока снаряды не кончились.

‐ Спарка, я пятый. Отстрелялся.