На обратном пути я сделал крюк над Карлсхорстом. За деревьями виднелось двухэтажное здание училища, у подъезда в ряд выстроились легковые машины, а вокруг квартала через каждые двадцать шагов стояли часовые.

На стоянке Кондрат принял у меня парашют и спросил, разглядел ли я, кто прилетел.

‐ С полутора тысяч все одинаковые.

Потом было ещё два вылета, оба над городом, пустые. На втором над Шпрее под нами прополз У-2 с кем-то из штабных в задней кабине, и штабной, задрав голову, махал нам чем-то белым.

Солнце садилось долго. В ангаре Пахомыч завёл движок, и под зелёными абажурами зажёгся свет. Батя отпустил всех, оставив на поле одну дежурную пару, и Артём догнал меня у ворот.

‐ Командир, говорят, сегодня ночью подпишут. Правда?

‐ Спать иди. Подпишут, разбудят.

Сам я ложиться не собирался. Из открытой дверцы фургона радистов, когда я проходил мимо, неслась музыка пополам с английской речью: Лондон праздновал с утра. В казарме я лёг поверх одеяла, только расстегнув ворот, чтобы полежать полчаса, и отрубился.

Меня разбудила стрельба. За окном часто и сухо били винтовки, где-то за полем захлёбывалась зенитка, а по потолку пробегали красные и зелёные отсветы. Койки в комнате были пустые, одеяла сброшены. Я схватил кобуру и выскочил в коридор: спросонья показалось, что налёт. У дверей казармы я столкнулся с Артёмом в одном сапоге.

‐ Подписали, командир! Связисты от соседей передали, в Карлсхорсте!

Над полем стреляли почти все. Техники палили вверх из пистолетов, механики из карабинов, кто-то из оружейников выпускал ракету за ракетой, и они падали обратно на бетон и шипели. За капонирами зенитчики били в одну точку над аэродромом, и их трассы сходились и расходились, как спицы. На крыше ангара кто-то стоял во весь рост и стрелял из автомата короткими очередями, пока снизу на него не заорали.

Спиридоныч выкатил из-под навеса бочку с водой и караулил с ведром, куда упадёт следующая ракета. Мезенцев орал в небо «ура» без передышки, а молчун Нечаев забрался на крыло своей машины и пел во всё горло, не попадая в ноты. Рыжий, припадая на заднюю лапу, носился между стреляющими и хватал гильзы, едва они звякали о бетон. Одну, ещё горячую, он схватил зубами, взвизгнул, выронил и уселся над ней ждать, пока остынет, а потом понёс к погребу Клавы. Ковригин не стрелял. Он так и остался под своим флагом у ворот ангара, заложив руки за спину.

Дома салют на девятое показывали каждый год: ровные залпы над Москвой-рекой, разноцветные шары, которые раскрывались и гасли по порядку. Здесь никакого порядка не было. Ракеты летели в разные стороны, одна упала на крышу ангара и скатилась в желоб, зенитчики опустошали ленты, и с неба на бетон вокруг нас сыпались осколки и пули и звякали, как гвозди.

Дорохов у стены казармы держал пистолет в опущенной руке и смотрел на меня.

‐ Товарищ капитан, можно?

‐ Можно.

Он выстрелил вверх восемь раз подряд и засмеялся. Мимо пробежал уже обутый Артём, обхватил сзади Бурцева и оторвал его от земли. Возле моей машины двое механиков возились у пушек, и Клава встала перед ними, раскинув руки.

‐ Из пушек не дам палить! Лент на вас не напасёшься, а вам ещё летать.

‐ Так война же кончилась, Клава!

‐ Война кончилась, а учёт нет.

Я тоже выпустил вверх обойму и перезарядил, но второй раз стрелять не стал. Батя вышел на бетон в накинутой шинели, выстрелил один раз и тут же поднял обе руки.

‐ Отставить огонь!

Его услышали только те, кто стоял рядом. Стрельба стихала сама, и через полчаса у нас на поле уже не стреляли, а за лесом, у пехоты, ещё долго били автоматы и взлетали ракеты. Юдин разрядил ракетницу высоко над стоянками своей эскадрильи и сунул её за ремень.

Пахомыч снял фуражку и держал её в руке, привалившись к крылу «бюссинга».

‐ Тысяча четыреста восемнадцатый, — сказал он и надел фуражку.

Пётр сидел рядом на подножке и перещёлкивал костяшки, палец за пальцем, на одной руке, потом на другой, и начинал снова. Косых с Бурцевым устроились на ящике у соседнего капонира плечом к плечу, у Бурцева на коленях лежала разряженная ракетница.

Кондрат прошёл к моей машине, задержался у крыла и хлопнул по плоскости ладонью. Потом прислонился к ней спиной и закурил.

В начале третьего по московскому к фургону радистов сбежался весь полк. Радист вывел приёмник на громкоговоритель, оттуда донесся хриплый с треском голос, но я узнал его с первого слова. Левитан читал акт о военной капитуляции пункт за пунктом, до самых подписей. Его слушали стоя в темноте, все молчали. Артём держал меня за рукав.

Потом диктор прочёл указ: девятое мая объявлялось днём всенародного торжества, Праздником Победы.

‐ Вот и назвали, — Гаврилов толкнул меня локтем.

Батя дослушал до конца, повернулся к полку и заговорил только, когда из громкоговорителя полилась музыка.

‐ Всё, ребята. — Он помолчал. — Всё.

Где-то в темноте за фургоном кто-то заплакал в голос, и никто не обернулся посмотреть, кто. Спиридоныч пошёл растапливать кухню, и скоро по стоянкам понесли чайники.

Никто так и не лёг. К рассвету я зашёл в столовую за кипятком и застал там Ковригина. Он сидел у окна за немецким столом с лампой, перед ним лежали тетрадь Гуреева с адресами, стопка конвертов и жестянка с китайцем. Писал медленно, крупными буквами.

Я сел напротив и кивнул на стопку.

‐ Это вы кому?

‐ Всем, у кого адрес есть. — Ковригин, не поднимая головы, подвинул ко мне чайник. — Пусть знают, что полк дошёл.

‐ И матери Ерёмина?

‐ И ей, и Сёминым.

Письмо, которое он писал, было матери Соснина, на второй строчке он остановился. Она спрашивала когда-то, есть ли над сыном хоть какой-нибудь знак. Замполит переписал её вопрос себе на отдельный листок, подумал и начал письмо заново.

Дегтярёвой он писал уже в третий раз. На первые два письма, весной и летом сорок четвёртого, ответа так и не пришло, и этот конверт он надписал крупнее прежних. Страницу Ткачука перевернул, ничего не написав. Дальше конверты пошли быстрее, Плужниковым, Савельевым, Тарасовым, и адреса на них по тетради надписывал уже я.

Он отодвинул жестянку, чтобы не мешала, и тут же подвинул обратно. Письмо вдове Гуреева было уже готово и лежало сверху. Рядом замполит положил ещё один конверт, для матери восемнадцатилетнего моториста, которого убило вместе с Гуреевым.

Отложив перо, он достал из полевой сумки пасхальное яйцо, облупил и съел, запивая чаем. Потом снова взял перо и последним надписал конверт Барабашам. Под Абинской Барабаша вёз в кузове Пахомыч в плащ-палатке, которую потом сжёг.

Когда я вышел, солнце уже поднялось над лесом. Бетон вокруг стоянок был усыпан гильзами, обгоревшими трубками ракет и ветками, срезанными с сосен шальными очередями. Кондрат спал в кабине моей машины, откинув голову на бронеспинку. Я снял куртку и накинул ему на колени.

Спиридоныч сварил к завтраку кашу с тушёнкой, густую, как на праздник. В восемь у ангара был митинг. Ковригин с ящика прочёл указ, который радисты ночью записали, листок у него в руке дрожал. Батя вышел после него без бумаг, объявил, что вылетов сегодня не будет, и распустил строй, Пахомыч сразу повёз на полевую почту в дивизию пачку конвертов, перевязанную бечёвкой. Кондрат пробрался ко мне через шеренгу и молча сунул в руки куртку, сложенную вчетверо.

Юдин долго ходил один вдоль машин третьей эскадрильи. Опарин поймал нас обоих возле КП и достал фляжку. Налил по глотку в крышку, выпили по очереди. Он закрутил крышку и сказал, что ярусы делить больше не придётся. Юдин кивнул и ушёл к своим.

После обеда Батя разрешил желающим съездить в город, и кузов «бюссинга» заполнился за пять минут. Мезенцев сел у заднего борта с картой на коленях и вслух называл улицы, пока не выяснилось, что половины из них больше нет. До рейхстага добирались два часа: мостовые были забиты грузовиками, повозками и пехотой, которая шла туда же, куда и мы. На перекрёстках уже висели наши указатели, написанные от руки по-русски, а на углу у полевой кухни выстроилась очередь немцев с котелками и кастрюлями. Между колоннами Бранденбургских ворот бойцы по очереди фотографировались у кого-то трофейной «лейкой», а на изрешечённой квадриге над ними висел красный флаг.