В феврале взяли у кума поросёнка, держат в сарае, отец греет ему пойло на плите и говорит, что к Колиному приезду будет кабан. Про Петрову грушу отец, оказывается, помнил ещё с моего первого длинного письма и велел передать, что двух мало, сажать надо три: одна всё равно вымерзнет. А забор отец чинить не стал. Столбы, говорит, вкопаем, когда вернётся сын, одному их ровно не поставить.

Письмо я сложил и убрал в планшет под карту. Над КП тут же взлетела зелёная ракета, и Кондрат спрыгнул с плоскости к колодкам.

Мотор он прогрел заранее, и через минуту я уже катился по песку к старту. Артём взлетал за мной, выждав, пока осядет поднятая мной жёлтая стена. Над Кольбергом в тот день никого не встретили.

Немцы держали одну полосу пляжа у самой воды, километра в два длиной. Песок там был чёрный от людей, и оттуда к баржам шли и шли лодки, а баржи отваливали к транспорту, стоявшему дальше эсминца. Поляки вышли к курортным домам и били по пляжу из-за них, это было видно по вспышкам в окнах.

Вечером я сел отвечать на письмо на ящике у капонира, пока было светло. Про море написал, что видел его второй раз в жизни. Отцу написал, чтобы столбы держал в сарае сухими и без меня не ставил, вкопаем вдвоём. Про поросёнка спросил, как назвали.

Потом я передал Петру отцовы слова про третью грушу. Он подумал и сказал, что три груши это уже сад, а где сад, там и пчёлы должны быть, так что Гаврилову с его пасекой всё-таки придётся ехать на Придачу. Гаврилов из угла ответил, что согласен, если там будет где поставить ульи с южной стороны.

Восемнадцатого утром эсминца на месте уже не было, и транспорта за ним тоже. Над городом висел дым, собор стоял без крыши с чёрными окнами в башне, но снизу по нам больше не стреляли, и Батя разрешил пройти над портом пониже.

Пляж опустел. По песку тянулись колеи, валялись ящики, у воды лежала на боку брошенная лодка.

Девятнадцатого пришёл приказ возвращаться на Одер. Грузились весь день: снимали доски с капониров и складывали их обратно у выгона, Клава пересчитывала ящики с лентами дважды, Пахомыч вытряхивал песок из кабины «бюссинга». Шахматы Юдин уложил в свой вещмешок вместе с гильзой. Кабанья голова, как выяснилось, тоже ехала с нами: Спиридоныч завернул её в мешковину и сунул между котлами.

Двадцатого полк ушёл на юг. Море держалось за хвостом, пока хватало высоты, потом пропало в дымке, а под колёсами на посадке снова была одерская глина.

Двадцатого полк сел на новое поле в пятнадцати километрах восточнее Кюстрина, и в тот же вечер Батя показал комэскам на карте, как вокруг крепости замыкается кольцо. Одер был виден издалека: пойма по обе стороны стояла под водой, из серого зеркала торчали кусты, ограды и телеграфные столбы, а дороги шли поверху по дамбам.

Деревня рядом была разбита ещё в феврале: от домов остались печные трубы и кирпичные подвалы под ними, в подвалах мы и жили. Туда натаскали из развалин железные кровати, настелили на сетки соломы из уцелевшего сарая, двери пошли на столы, печки сложили из кирпича у лазов, а трубы вывели наружу через низкие оконца у самой земли, в которые хозяева когда-то ссыпали уголь. Спиридоныч устроил кухню в кузне на краю деревни, единственной постройке, у которой уцелели все четыре стены.

Новый город Кюстрин наши взяли двенадцатого, а старая крепость на острове, там, где Варта входит в Одер, держалась, и тяжёлая артиллерия била по ней днём и ночью. От каждого залпа с кирпичного свода подвала сыпалась рыжая пыль.

Грунт был прежний, одерский: глина под дёрном, к утру прихваченная морозом, к полудню мягкая. Заболотный велел разобрать уцелевшие сараи и выстелить досками рулёжки от капониров.

Пахомыч к обеду натаскал к стоянке целый штабель, и тут выяснилось, что Спиридоныч ещё с утра отобрал из того же сарая полтора десятка досок на стол и навес для кухни. Спорили они у штабеля до хрипоты, каждый при своих досках, пока Заболотный не пришёл, не пересчитал штабель вслух и не велел стелить только на поворотах. Лишние доски ушли на кухню. Пахомыч до вечера ходил мимо навеса и недобро поглядывал.

Двадцать второго наши сомкнулись западнее Кюстрина, и крепость оказалась в кольце. Весь день немцы лезли к ней с запада по земле и с воздуха. Мы сделали четыре вылета на прикрытие войск, замкнувших кольцо, по сорок минут каждый. Облака висели на тысяче двухстах. Внизу дымила пойма, и дамбы на ней тянулись светлыми полосами, по которым только и можно было понять, где река, а где залитый луг. По пойме к месту стыка шли наши танки, по две-три машины, с пехотой на броне, держась дамб.

На первом вылете немцев мы не встретили, зато увидели крепость. С этой высоты её было видно целиком. Остров лежал в развилке двух рек, вода вокруг стояла высоко, и старые кирпичные валы с острыми углами бастионов поднимались прямо из неё. Внутри валов горели кварталы старого города, мост к Новому городу лежал в воде, а на восточном берегу коротко вспыхивали наши батареи, и через секунду на валах вставали разрывы. На втором вылете группу первым увидел Лапшин.

‐ Третий, я четвёртый. Слева ниже шестёрка «фоккеров». — Через секунду он поправился: — Восьмёрка.

Они шли низко от высот к переправам под крепостью. Я развернул группу и повёл вниз. Немцы увидели нас поздно и начали сбрасывать бомбы уже над лугом, так что пойма под ними вспухла цепочкой грязных пятен. Кузьмин с Лапшиным срезали угол и вышли замыкающей паре в хвост. Лапшин держался за ведущим метрах в сорока и на развороте не отстал ни на корпус. Кузьмин дал очередь, от «фоккера» пошла струя бледного дыма, и вся восьмёрка ушла на запад.

На третьем вылете сверху из разрыва в облаках на нас свалилась пара «мессеров», и первым их увидел Косых, замыкавший группу.

‐ Первый, над нами пара, из облака!

Я развернул группу им навстречу, и они, не принимая боя, ушли обратно, оставив за собой два коротких чёрных выхлопа.

‐ Шестой, смотри назад, — велел я.

‐ Смотрю назад, — повторил Косых.

К вечеру передали, что коридор закрыт накрепко и крепость отрезана. Четвёртый вылет вышёл пустым, как и первый, если не считать зениток, которые провожали нас каждый раз, как мы подходили к западному краю поймы ближе, чем на километр. Вечером Батя подвёл итог у крыла: четыре вылета, все вернулись, у Кузьмина один подбитый, не подтверждён.

Двадцать третьего работали так же, двадцать четвёртого меньше. Вечером двадцать четвёртого пришла почта, первая за неделю, и Лапшин получил письмо из дома. Он вскрыл его не сразу: сначала посмотрел на уголок конверта, где стояла цифра, обведённая кружком, кивнул сам себе и только тогда надорвал край. Прочитанное письмо он сложил и убрал в планшет, в стопку к остальным.

Двадцать пятого с утра облачность легла на двухстах метрах, и Батя отпустил всех, кроме дежурной пары. Кузьмин сидел у своего подвала на ящике и рисовал Лапшину щепкой на сырой глине, как немцы выходят из облака и куда при этом смотреть ведомому. Он долго рисовал, стирал сапогом и начинал снова, а Лапшин сидел на корточках, упершись локтями в колени, и кивал.

‐ Из облака он выходит туда, где солнце, — Кузьмин ткнул щепкой в угол рисунка.

‐ А если солнца нет?

‐ Тогда туда, где у тебя крыло.

На шестой или седьмой раз Лапшин взял у Кузьмина щепку и нарисовал сам. Кузьмин посмотрел, стёр половину и вернул ему щепку.

Двадцать шестого Лапшин нашёл меня у капонира с посылочным ящиком под мышкой и бумагой на посылку. Отправлять ее домой разрешали раз в месяц, и расписываться за неё полагалось командиру эскадрильи. Ящик был из-под патронов, и Лапшин держал его крышкой вверх, чтобы я мог посмотреть. Сверху лежали две пары детских ботинок на шнурках, под ними свёрнутый ситец. Я расписался, не расспрашивая, и он пошёл к Ковригину за печатью.

Вечером в подвале было тесно. Косых с Ремизовым штопали носки при одной лампе, передавая друг другу иголку, Пётр писал Маше, а Мезенцев разложил на ящике немецкую карту и стал мерить спичкой от Кюстрина до Берлина. Вышло семьдесят километров.