‐ Два дня хода, — сказал Гаврилов.

‐ Два дня по карте, — Кузьмин пристраивал чайник на кирпичах у печки. — Посчитай, сколько там речек.

‐ А к Первому мая? — спросил Лапшин.

Ему никто не ответил. Мезенцев сложил карту, Кузьмин снял чайник, а Лапшин поднялся наверх посмотреть, не просохло ли поле.

Двадцать седьмого немцы пошли на прорыв к крепости с запада с танками. Нас подняли с рассветом прикрывать «Клён», который работал по ним в пойме за Гольцовом. Танки шли по дамбам и по сухим гривам, где грунт был плотнее, по бокам у них стояла вода, и когда передний горел, задним некуда было свернуть. Среди них попадались такие громадины, каких я с воздуха ещё не видел: широкие, угловатые, с длинными стволами. «Королевские тигры», этот силуэт я знал по картинкам ещё из той жизни. Штурмовики клали на них по две-три бомбы.

Дыма над поймой к полудню стало столько, что землю мы видели кусками. Немецкие истребители в тот день появлялись парами с запада и чаще пропадали в дыму, не дойдя до нас. Лапшин докладывал о каждой паре и потом уточнял, куда она ушла.

‐ Третий, пара слева, ушла в дым. — Через полминуты он добавил: — Вышла севернее, уходит к высотам.

Одна пара всё-таки добралась до нас. Она вывалилась из дыма над самыми штурмовиками, когда те выходили из атаки, и ведущий «Клёна» задымился сразу. Я развернулся на немцев с Артёмом. Их ведомый пошёл вверх к облакам, а ведущий крутанул вираж прямо над дымом, надеясь, видно, что я в дыму его потеряю. Вираж у «фоккера» был шире моего, и на втором круге я вышел ему в хвост метров на двести, но он успел нырнуть в дым, и моя очередь ушла в серую муть.

Штурмовик тянул на восток, дымя всё гуще, и я довёл его до реки, держась сбоку. Он сел на луг за нашей дамбой на брюхо, пропахав длинную чёрную борозду, и к нему через луг уже бежали пехотинцы. Из задней кабины вылез стрелок, потом лётчик, оба помахали нам шлемофонами. Двадцать восьмого было то же самое, и к вечеру танков в пойме горело больше, чем шло.

Двадцать девятого с утра наши начали брать саму крепость. Задачу Батя ставил у КП при фонаре ещё затемно.

‐ «Клён» работает по валам на острове, висим над ним под облаками. — Он оглядел нас. — Через реку пойдут наши на лодках, по воде не стрелять.

Лапшин выпил у кухни две кружки чая подряд и догнал Кузьмина у стоянки, где механики уже сдёргивали чехлы, на ходу дожёвывая сухарь и застёгивая шлемофон.

‐ Сколько висим?

‐ Сорок, — ответил Кузьмин, не оборачиваясь.

Шли восьмёркой: я с Артёмом впереди, Кузьмин с Лапшиным справа выше, Пётр с Гавриловым слева, Косых с Ремизовым замыкающими. Взлетели в девятом часу и пошли на запад под самой кромкой.

От развалин Нового города к острову через Варту шли лодки с пехотой, и вода вокруг них вскипала от мин. С дамбы южнее острова наши тяжёлые били прямой наводкой, и после каждого их выстрела на валу оседало рыжее облако кирпича. Над островом стоял ровный серый потолок дыма, и штурмовики заходили под него по одному с севера вдоль воды.

«Клён» встал в круг над северным бастионом. С острова по нему ударили сразу из многих мест. Били с каждого угла бастионов: частые красные трассы мелких калибров шли снизу пучками и гасли в облаке, а под самой кромкой хлопали чёрные разрывы покрупнее. Мы держались над штурмовиками, насколько пускала кромка.

‐ Первый, с запада четвёрка, малая высота, — доложил Артём.

«Фоккеры» шли над поймой на бреющем, целясь в штурмовиков, которые по одному выходили из атаки над рекой и разворачивались на восток.

‐ Воронов, «Клён» твой.

Пётр остался над штурмовиками, а я с Артёмом двинул вниз. Кузьмин был ближе всех и отвернул немцам навстречу первым, Лапшин за ним.

Ведущий немецкой четвёрки уклонился от Кузьмина вправо и вниз, а его ведомый выскочил Кузьмину под хвост в угол, откуда тот его не видел. Лапшин заметил это. Он отвалил от ведущего и развернулся на немца резко через крыло, над самым северным валом, на трёхстах метрах.

Зенитки с вала ударили по нему в упор. Под мотором вспыхнуло, машину перевернуло, и она пошла вниз горящей дугой и вошла в воду у самого острова. Над рекой встал белый столб, опал, и на воде осталось пятно, по которому ещё секунду бегал огонь.

Немец из-под хвоста Кузьмина ушёл на запад. Я ударил ему вслед с шестисот метров, без толку. Что-то стукнуло в левую плоскость, будто кинули камнем, и зенитная трасса прошла за хвостом. Ведущий немецкой четвёрки попробовал вернуться к штурмовикам, но наверху его встретил Пётр и отогнал к высотам, доложив одним словом: «Ушёл». Кузьмин развернулся, спустился ниже и прошёл над пятном один раз, по прямой. Зенитки проводили его до самого берега.

‐ Третий, ко мне.

‐ Иду.

Эфир затих, только потрескивало в наушниках. Он пришёл и встал на своё место, справа выше, один. «Клён» сделал ещё два захода по батареям на валах, и над островом я держал группу до конца. Кузьмин ходил на своём месте, ни разу не сбившись.

Горючего оставалось на пятнадцать минут, когда «Клён» ушёл на восток. Домой возвращались всемером. У капонира Кондрат насчитал у меня четыре пробоины в левой плоскости, одну у самого бака, и полез за латками, не сказав ни слова. Латки он вырезал из перкаля и клал на эмалит, разглаживая ладонью от середины к краям.

Кузьмин сел последним, зарулил, выключил мотор и долго не вылезал из кабины. Клава тем временем открыла у его машины патронные ящики, пересчитала остаток и записала расход в тетрадь, ни о чём не спросив. Механик Лапшина стоял у пустого капонира с колодками в руках, пока Заболотный не окликнул его и не увёл к себе.

Кузьмин вылез, когда к его капониру подошёл Батя. Он доложил, стоя у крыла, коротко, как докладывают о чужой машине: где шли, откуда вышел немец, на какой высоте вспыхнул и куда упал. Батя дослушал, спросил, видел ли он, что Лапшин стрелял, и Кузьмин ответил, что не видел.

Итог Батя подвёл у крыла цифрами: восемь вылетело, семь вернулось, «Клён» отработал четыре захода без потерь. Юдин, слушавший сбоку, подошёл ко мне после разбора и спросил, не заметил ли кто купола. Я ответил, что нет: машина пошла вниз сразу, горящей. Он кивнул и пошёл спрашивать у Косых.

Спиридоныч в тот вечер раздавал ужин молча и ни разу не ударил черпаком о котёл. Потом Ковригин принёс мне адрес на отдельной бумажке. Он нашёл его в тетради Гуреева, которую держал у себя с осени: Калининская область, Бежецкий район, Лапшиной Евдокии Семёновне. Он отдал её без единого слова, и в подвале на него обернулись.

Такие письма были мои с прошлого июля. Горела лампа из гильзы. Я сел за стол из двух досок на ящиках и вывел: «Уважаемая Евдокия Семёновна». Дальше перо не пошло.

Про Лапшина я знал то, что знал весь полк. Снежный заряд и полные карманы чужого табака. Плацдарм, паром и чужую шинель, и его «мы летаем сорок минут и домой, а они там сидят». «Мессера», снятого с хвоста Кузьмина, и то, что он так и не разобрал, попал ли. Календарь у кухни. Я написал строчку про паром, посмотрел на неё и зачеркнул.

Пётр писал Маше у соседнего ящика, и поля у его листа в тот раз остались пустыми. Артём на нарах у стены долго лежал лицом вверх, потом достал из-под нагрудного кармана свою брошку и стал смотреть её против лампы, поворачивая пальцами. Он долго держал её так, потом убрал обратно и застегнул клапан.

Косых с Ремизовым сидели у печки и чистили пистолеты, хотя с утра их никто не трогал, и масло с тряпки у Ремизова капало ему на колено.

‐ Он же вчера ещё у меня… — начал Косых.

‐…иголку брал, — закончил Ремизов. — Сказал, завтра отдаст.

Кузьмин спустился в подвал, когда лампа уже начала коптить. Сел рядом на ящик, прочитал через моё плечо одну строчку и зачёркнутую под ней.

‐ Пиши, — сказал он.

Я обмакнул перо, и он заговорил, глядя не на бумагу, а на лампу.

‐ Два года он у меня ведомым. С июля сорок третьего, и ни разу меня не бросил.

Я написал. Он подождал, пока я дойду до точки, и продолжал тем же голосом, каким днём докладывал Бате.