Бой занял минуты четыре. Потом «фоккеры» отвалили к западу, оставив бомбы в пойме, а шестёрка собралась над дамбой и пересчиталась. Были все. На стоянке у Гаврилова нашли две дыры в стабилизаторе, и Кондрат, проходя мимо, покачал головой.

Над склоном пыль стояла гуще вчерашнего. На третьем вылете Дорохов первым заметил впереди в мути силуэт, шедший нам навстречу.

‐ Первый, спереди в пыли кто-то. Можно?

‐ Жди.

Через три секунды из мути вышла «аэрокобра» с красной звездой на борту и проскочила между нами и Петром. Дорохов в эфире замолчал. После посадки потоптался возле Кузьмина и отошёл, так и не заговорив.

На четвёртом вылете немцы свалились на нас сверху из-за солнца двумя парами «мессеров». Пётр взял на себя первую и отвёл её за гребень. Вторая прошла мимо меня и зашла Кузьмину в хвост, ведущий уже открыл огонь, когда Дорохов, на этот раз не спрашивая, развернулся ему навстречу и срезал его очередью с короткой дистанции. «Мессер» задымил, перевернулся и ушёл вниз, а его ведомый на полном газу двинул на запад. Где упал ведущий, никто не видел.

‐ Спасибо, Четвёртый, — сказал командир звена в эфир.

На земле он подошёл к Дорохову, хлопнул его по плечу и пошёл докладывать.

Пехота к вечеру дошла до середины склона и там залегла. На пятом вылете, уже в сумерках, гребень мигал вспышками выстрелов. Танки у подножия стояли теперь в два ряда.

Вечером Гаврилов сидел в кузне над полным котелком. На последнем вылете он был ниже всех и видел, как из горящего танка у подножия вылезали танкисты, двое, один так и остался лежать на броне. Он рассказал это, повторяя некоторые фразы. Я доедал свою кашу.

‐ Ешь, — сказал я. — Завтра опять пять вылетов.

Гаврилов посмотрел на меня и взял ложку. После ужина я доложил Бате: пять вылетов, два боя, потерь нет, один «фоккер» подбит мной, один «мессер» Дороховым, оба не подтверждены. Он дослушал, не отрываясь от журнала.

У оружейников на фанерке напротив номеров первой эскадрильи за день набралось больше двух тысяч снарядов, и Клава обвела эту цифру карандашом.

В ту же ночь Ковригин собрал партбюро прямо в кузне между котлами, и Дорохова приняли кандидатом в члены партии. Я писал ему одну из рекомендаций и уложился в четыре строчки.

Утром восемнадцатого колдун на сосне вытянулся на восток: ветер сменился на западный и принёс к полю запах гари. Нас в тот день послали штурмовать гребень по вызову пехоты. Батя ещё затемно раздал комэскам сигналы на день по таблице из дивизии: свой край пехота обозначает полотнищами, цель показывает ракетами в её сторону, а вызывает нас через «Липу». Перед вылетом шестёрка собралась у моей машины.

‐ Куда летят ракеты, туда и бьём. Над полотнищами не стрелять, там наши.

‐ А если полотнищ не видно? — спросил Гаврилов.

‐ Тогда вообще не стрелять.

Пехота лежала на склоне у самого гребня.

‐ «Кама», я «Липа». Пехота просит по гребню, смотрите ракеты.

Из дыма одна за другой ушли к гребню две ракеты и упали у разбитого сарая. Там стояла пушка и била по склону прямой наводкой. Я рванул на неё первым с пологого пикирования, следом Артём, потом пара Петра. Снаряды легли по брустверу и по щиту, а после второго захода расчёт у пушки больше не поднимался.

Через минуту из дыма ушла ещё одна ракета, левее. Там за стогом стояла самоходка и била часто, выползая из-за стога на выстрел и прячась обратно. Наши пушки её броню не брали, и я бил по стогу зажигательными, пока он не задымил, а на втором заходе не загорелся. Самоходка выползла из огня задом и попала под «илы», которые подходили следом.

На третьем заходе из пыли снова ушли две ракеты, на этот раз правее в сторону лощины. Я не видел там полотнищ: склон затянул дым от горящего стога.

‐ Первый, бьём? — спросил Гаврилов.

‐ Отставить. Не видно.

Мы прошли над лощиной, не стреляя. Вечером из дивизии передали, что в лощине с утра держался наш батальон и ракет он не пускал.

На втором вылете работали по окопам на гребне, куда пехота показывала ракетами. На выходе из атаки с гребня ударили малокалиберные зенитки, и трассы пошли снизу веером. Артём крикнул, что от моей плоскости летят куски. Я глянул влево: из законцовки торчал вывернутый кусок обшивки и трепетал на потоке. Машина слушалась ручки, и я довёл работу до конца, прежде чем повернуть шестёрку домой. Кондрат осмотрел крыло, сунул палец в дыру и заключил, что к следующему вылету будет заплата.

Он поставил заплату минут за двадцать. Отрезал ножницами кусок перкаля с ладонь, срезал вокруг дыры лохмотья обшивки, промазал края эмалитом и прижал перкаль, разглаживая его большим пальцем от центра. Заплата сохла, пока Клава набивала ленты, и к вылету перкаль на ней натянулся туго, как на барабане.

К обеду по склону поползли наши танки, и к вечеру колонны перевалили гребень у Зеелова и двинулись по шоссе на запад. На последнем вылете я провёл шестёрку в трёхстах метрах над высотами. У подножия тянулся противотанковый ров с водой, сапёры уже положили через него настил из брёвен. Сверху весь склон был изрыт траншеями до самого верха. Между ними лежали наши и немцы вперемешку, с такой высоты я их не различал. По дороге от гребня на восток наши вели колонну пленных. В ней шли солдаты в серых шинелях, а с ними старики в штатских пальто с повязками на рукавах. Сам Зеелов на гребне догорал. Я прошёл над колонной и повернул домой.

Вечером Ковригин обошёл стоянки и в каждой объявил, что Зеелов взят. Никто не закричал «ура». Спиридоныч к ужину выдал по второму черпаку, а Батя впервые за трое суток ушёл с КП спать раньше полуночи. Пётр забрал у механика платок и на вечер привинтил звезду обратно. Про сержанта из третьей эскадрильи вестей так и не пришло, Юдин в тот вечер ходил к пехотным связистам на дамбу и спрашивал про парашют.

Блокнот с рисунками все эти дни пролежал в планшете. Машину заправляли минут по двадцать, и все это время я сидел на колесе с планшетом на коленях и не открывал его.

Подтверждение на «фоккера» пришло вечером восемнадцатого из танковой бригады: немец пал у них на глазах, не долетев до головного танка. Кондрат, видно, ждал этой бумаги. Он принёс к машине стремянку и банку краски, протёр место на киле ветошью с бензином, дал просохнуть и только тогда открыл банку.

На середине второго луча его прихватило. Кашлял он долго, согнувшись на стремянке и держа кисть на отлёте, чтобы не капнуть на киль. Потом вытер рот рукавом и снова поднял кисть.

‐ Бросал бы ты курить, — сказал я.

‐ Это пыль. Тут вся земля в воздухе.

Я открыл рот ответить и закашлялся сам. Механик переждал, не оборачиваясь, обмакнул кисть и повёл её дальше по лучу.

Двадцатого полк перелетел за Одер на выгон у деревни по ту сторону Зееловских высот. Над Кюстрином прошли на восьмистах метрах, и по мостам под нами на запад шли колонны грузовиков и тягачей, неделю простоявшие у переправ в очереди.

Батальон обслуживания за ночь засыпал на выгоне воронки и выложил посадочное «Т» из белых полотнищ. Дома в деревне стояли почти целые, под черепицей и с окнами. Хозяева ушли на запад ещё в феврале, оставив на столах немытую посуду. После подвалов спали на кроватях под перинами.

Третье звено заняло дом у колодца. В каждой комнате над кроватью висело вышитое в рамке изречение из Библии, а в сенях часы с кукушкой. Спиридоныч отвёл под кухню пекарню и сразу выгреб из её печи хозяйскую золу.

Выгон оказался коротким. С западного конца его подпирала дорога, обсаженная липами, и Заболотный до темноты ходил под ними с Пахомычем, решая, сколько спилить. Пахомыч стоял за три, инженер за одну. Сошлись на двух, и к утру на их месте остались пни и опилки, которые Пахомыч сгрёб в мешок и отнёс Спиридонычу на растопку.

Вечером Батя собрал лётчиков в самой большой комнате у кафельной печи. Карту он развернул новую, берлинскую. Восточные окраины на ней были прорисованы так густо, что улицы сливались в серую штриховку, и Мезенцев сразу полез к ней с линейкой. Артём заглянул ему через плечо и спросил, есть ли на карте рейхстаг. Батя ответил, что есть, но не в нашем квадрате. Потом командир провёл ногтем вдоль железной дороги, которая шла с востока прямо в городские кварталы.