До реки было три минуты лёту, до высот ещё столько же. Я узнал Одер по дамбам. У Кюстрина стояли все мосты, включая наш понтонный, и по ним шли на запад машины. За поймой над всем Одербрухом до самых высот лежала бурая пелена метров в четыреста толщиной, и в ней вспыхивали и гасли разрывы. Землю сквозь неё я не видел. Солнце светило в спину, и пелена под нами отсвечивала рыжим. Где кончается пойма и начинаются высоты, я понял только по вспышкам немецких батарей: они разместились по гребню ровной цепочкой.

В наушниках стоял сплошной гвалт. Кричали «Клёны», «Вербы», какие-то незнакомые «Грачи», кто-то ругался, кто-то звал «Липу» и не мог дозваться, и свой позывной я разобрал только на третий раз, когда станция повторила его по слогам. Какой-то командир группы долго и безнадёжно звал своего «Третьего», чтобы тот вернулся в строй, и третий так и не отозвался. Один раз сквозь гвалт прорвался чей-то крик, что он горит, и оборвался на полуслове. Чей это был голос и из какого полка, в шестёрке никто не понял.

Первую девятку «илов» я увидел, когда до неё оставалось метров двести. Она вылезла из бурой стены прямо перед нами, набирая высоту после захода, и ведущий прошёл так близко, что я разглядел белую цифру у него на киле. Я рванул шестёрку вверх и вправо, и девятка проползла под нами.

‐ Первый, слева сверху шестёрка! — крикнул Пётр.

Я поднял голову. Это были «лавочкины» из соседней дивизии. Они шли тем же курсом, покачали нам плоскостями и ушли к северу.

Сорок минут шестёрка рассекала над поймой взад и вперёд. Немцы на этом вылете так и не появились. Зато я видел пять девяток «илов», две девятки «пешек» и без счета своих истребителей. Садились по полотнищам. У начала полосы Заболотный жёг дымовую шашку, и по её белому хвосту шестёрка выходила на посадку. Я стащил шлемофон и кивнул Артёму на запад.

‐ Не эфир, а общий чат.

‐ Чад, — согласился Артём. — Над поймой сплошная копоть, я земли так ни разу и не увидел.

Он пошёл к бачку с водой. Лица у всех шестерых были серые от пыли, и только вокруг глаз остались светлые круги. Пока машины заправляли, Спиридоныч привёз на стоянки обед в бидонах, и ели стоя прямо у колёс. Бачок с водой пустел за один перерыв.

Клава меняла ленты, не дожидаясь, пока остынут стволы, а Пахомыч гонял «бюссинг» к закопанным бочкам и обратно, и за ним по полю тянулся хвост пыли. Кондрат выметал из моей кабины пыль сапожной щёткой и ворчал, что тут впору грядку делать. Инженер встречал каждую машину на стоянке и заставлял механиков протирать заборники, пока лётчик ещё сидел в кабине.

На втором вылете «Липа» бросила нас к «илам», которые работали под самым склоном. Мы опоздали на минуту. Пара «фоккеров» уже выскочила из пыли снизу, прошла сквозь девятку и ушла обратно в муть, один «ил» вывалился из строя и потянулся к земле с огнём под крылом. Он рухнул в пойму между двумя каналами, из него никто не выпрыгнул. Пётр с Гавриловым нырнули за парой в пыль и через минуту вынырнули ни с чем.

На этом же вылете пыль добралась и до меня. У «семёрки» часть воздуха от заборников в корне крыла идёт на обдув кабины, и вместе с ним внутрь пошла мелкая бурая взвесь. Время о т времени я прижимал ко рту печатку, чтоб отдышаться и откашляться.

К полудню дымка поднялась, и на третьем вылете земля открылась. Вся пойма перед высотами была забита нашими танками. Они стояли на дамбах колоннами в три-четыре километра, нос в корму, а по обе стороны от дамб блестела вода и тянулись каналы. Передние дошли до подножия, и там их жгли с гребня. Я насчитал под склоном двенадцать чёрных столбов дыма.

‐ «Кама», я «Липа». Над высотами «фоккеры» с бомбами, заходят на танки.

Их было двенадцать, три четвёрки, шли низко над самым склоном. Я повёл шестёрку вниз наперерез. На буром фоне «фоккеры» терялись, и я уцепился взглядом за головную четвёрку. Пётр с Гавриловым ударили по второй, Кузьмин с Дороховым по третьей.

Ведущий немец заметил нас метров за восемьсот и сбросил бомбы, не дойдя до дамбы, перед первым танком колонны из воды поднялись четыре грязных фонтана. Его ведомый замешкался с бомбой. Я подошёл к нему сзади сверху на двести метров и дал очередь по кабине. «Фоккер» дёрнулся, бомба оторвалась и ушла в канал, а сам он перевернулся и врезался в луг по ту сторону канала в сотне метров от головной машины.

‐ Первый, горит. Упал у наших, — доложил Артём.

Через секунду голос у него сорвался.

‐ Меня сзади!

Я обернулся. У Артёма на хвосте висел третий из четвёрки, и трасса от него уже шла над плоскостью. Ведомый бросил машину в крен и ушёл вниз к самой воде. Я довернул на немца, дал очередь с большого угла, мимо, но тот не стал проверять, попаду ли я со второй, и ушёл вверх к гребню.

Остальные побросали бомбы наугад и тоже отвалили. Кузьмин гнал одну четвёрку до самого склона, пока с гребня навстречу не потянулись трассы зениток. Второй пристроился ко мне на выходе, и я видел, как он вертит головой.

На стоянке Кондрат выслушал про «фоккера» и спросил, кто видел.

‐ Танкисты.

‐ Знаяит напишут. — Он нырнул под капот. — Подтвердят, тогда нарисую.

Четвёртый вылет уже к вечеру прошёл пустым. Танки на дамбах за это время почти не сдвинулись, только те, что горели у подножия, догорели и перестали дымить. По гребню деревни в огне, и ветер нёс дым от них на восток через пойму к реке. Вечером Батя вышел от телефона и сообщил комэскам «завтра».

Из третьей эскадрильи в тот день не вернулся один, сержант из январского пополнения. Юдин после ужина обошёл все стоянки, спрашивая у каждой, не видел ли кто парашюта. Я не видел. Он кивнул и двинулся к стоянкам второй.

В кузне ужинали при лампе. Высоты за день не взяли, об этом говорили за каждым столом. Мезенцев расстелил на ящике карту и доказывал, что там бетон в три наката, раз пехота с утра лежит под склоном и головы поднять не может. Гаврилов уверял, что немцы свезли на гребень эсэсовцев со всей Германии. Опарин слушал обоих и качал головой. Лукин в тот вечер не доставал гармонь из чехла. Артём повернулся ко мне.

‐ А ты как думаешь, командир?

Я посмотрел на карту, где Мезенцев держал палец на гребне, и отодвинул пустой котелок.

‐ Думаю, завтра подъём в четыре. Идите спать.

Сполоснув котелок, я отправился к машине. Кондрат при прикрытой лампе протирал ветошью стекло кабины, мутное от пыли. Я опустился на ящик рядом и посидел немного. На западе над гребнем висело красное зарево, и оттуда не переставая била артиллерия.

Ночью над полем опять шли на запад дальние бомбардировщики, и их гул я слышал сквозь сон. Утром за чаем Артём подсел ко мне.

‐ Я его вчера совсем не видел, командир. Он на мне висел, а я не видел.

‐ На буром фоне их и я не вижу, пока не подойдут вплотную.

Артём покрутил кружку в ладонях и больше про это не заговаривал.

Семнадцатого снова штурмовали высоты. В десять за поймой полчаса била артиллерия, и сразу за ней над гребнем потянулись Ту-2, девятка за девяткой. Их бомбы легли за Зееловом, и над городом встала рыжая кирпичная пыль, светлее той бурой, что была над поймой.

За день полк сделал пять вылетов, и на каждом я водил шестёрку над высотами. Я узнал гребень на первом же заходе по изгибу склона южнее города. На втором вылете поднялся весь полк, и первая эскадрилья, как всегда, шла нижним ярусом.

‐ «Кама», я «Липа». Большая группа, до тридцати, «фоккеры» с бомбами и прикрытие.

Прикрытие сверху связал Юдин, и его команды сразу забили наушники. Опарин ушёл на тех, кто прорвался к среднему ярусу. Нам достались «фоккеры» с бомбами. Они шли на пятистах метрах в самой пыли, и первого я увидел, когда до него оставалось метров триста: серый силуэт то проступал из мути, то пропадал. Я довернул и дал очередь навскидку, мимо. Тот сбросил бомбы, не глядя, и рванул вверх, прямо на меня. Мы разошлись так близко, что его струя тряхнула мою машину.

Я поймал второго на развороте. Он повернулся слишком широко, и на полсекунды его силуэт оказался у меня в кольце прицела. Я выстрелил, от его крыла полетели куски, и он ушёл вниз в пыль. Рядом Пётр кричал Гаврилову, чтобы тот отвернул, ведомый дернулся, и там, где он только что шёл, из пыли снизу протянулся длинная трасса.