‐ А эсминец? — Юдин снова взял звёздочку.

‐ Держи его дальше трёх километров и над ним по прямой не проходи. Мелких у него по бортам много, и бьют они густо.

Опарин кивнул и стал рассказывать, как у соседей в сорок третьем на Азове ведомый вышел из виража прямо в воду, потому что принял за небо её отражение. Юдин слушал, катая звёздочку по столу.

В дверь заглянул Артём, пересчитал нас пальцем и сообщил, что всё сходится: к весне в полку три капитана, как он прикидывал ещё осенью. Ошибся он только насчёт себя, но это, по его словам, дело поправимое.

Наутро мы втроём пришли на КП. Юдин начал первым, и Батя выслушал его не перебивая, глядя не на него, а в карту.

‐ Один день, — сказал Батя. — Потом доложишь.

Десятого полк ходил над Кольбергом всей группой: третья эскадрилья внизу, моя посередине, Опарин наверху. С двух с половиной тысяч было видно, как юдинские разошлись парами над портом и как с эсминца сразу открыли по ним зенитки. Одна пара заложила вираж над водой, и ведомый на выходе провалился к самому морю. На фоне воды его машина пропала, и я нашёл её снова, только когда она двинулась наверх.

‐ Семнадцатый, высота! Высоту держи! — Юдин кричал так, что в наушниках затрещало.

Наверху Опарин отогнал пару «мессеров», сунувшихся было со стороны Штеттина, и они ушли, не приняв боя. Немцы к порту в тот раз так и не прорвались, и «Клён» отработал спокойно. На разборе Юдин доложил сам и коротко: двое его впервые видели воду, один вышел из виража на десяти метрах вместо трёхсот, больше замечаний нет. Батя подумал и оставил ему низ ещё на день.

Одиннадцатого вечером Кузьмин сидел на мостках у пруда с удочкой. Удилище он вырезал из лещины за конюшней, леску надёргал из обрезка парашютной стропы, крючок согнул из иголки, прокалив её на свечке, а поплавком служила винная пробка из господского погреба. Червей накопал под навозной кучей, где земля уже отошла. Лапшин сидел рядом на перевёрнутом ведре с котелком для улова и с каждым новым окунем царапал гвоздём чёрточку на крышке. Рыжий лежал на досках у самого края и следил за поплавком внимательнее обоих.

Окуньки были мелкие, в ладонь. Кузьмин дал мне удочку на четверть часа, за которые у меня ни разу не клюнуло, потом забрал её и за пять минут вытащил двоих. Я посидел с ними, пока не стемнело, и за весь вечер Кузьмин не сказал ни слова, только напевал что-то себе под нос. Котелок Лапшин отнёс на кухню, а крышку с чёрточками оставил себе.

Двенадцатого я дозвонился до разведотдела дивизии и спросил про «Кремень». Дежурный записал позывной, обещал узнать.

Песок на этом поле сох быстрее глины, и к полудню винты на рулёжке поднимали его над стоянкой так, что потом хрустело на зубах. Тринадцатого утром у кухни на меня напал кашель, и проходивший мимо полковой врач велел зайти к нему вечером, но я забил на это.

Четырнадцатого над морем висела дымка, и вода сливалась в ней с небом. Шли шестёркой, со мной Артём, за нами пары Петра и Кузьмина. Рваные облака висели на двух тысячах, и солнце то пропадало в них, то било в фонарь так, что приходилось щуриться. «Клён» уже работал над портом, когда отозвалась станция.

‐ «Кама», я «Сосна». С запада над водой четвёрка, малая высота. Идут к порту.

Нашёл я их не сразу. Они шли метрах в ста над морем, серо-зелёные на сером, выдал их фонарь, блеснувший, когда солнце на секунду вышло из облака. «Фоккеры» целили в «Клён», который выходил из атаки как раз над водой, разворачиваясь к берегу.

‐ Воронов, держи верх над «Клёном». Второй, за мной.

Артём ответил двумя щелчками. Я отдал ручку и пошёл вниз, глядя уже не на воду, а на высотомер. Восемьсот. Пятьсот. Под крылом прошёл край мола и пропал, дальше была одна вода. На трёхстах я выровнялся, скорость была за пятьсот.

Немцы увидели нас на полпути. Бомбы полетели в море, одна за другой встали четыре белых столба, и четвёрка развалилась надвое. Одна пара потянулась на запад вдоль берега, прижимаясь к воде, и за ней рванул Кузьмин. Вторая отвернула прямо к эсминцу.

Я взял вторую и снизился за ней. Высотомер показывал сто двадцать, а море за фонарём выглядело точно так же, как на трёхстах. Семёрка у воды была быстрее «фоккера», и дистанция таяла: восемьсот, шестьсот, четыреста. Эсминец лежал впереди и чуть левее. Было видно, как на нём поворачиваются стволы. Ведущий немецкой пары направился к нему специально, что вывести под своих зенитчиков.

Над эсминцем воздух вспух серыми клочьями. Первая россыпь разрывов легла выше и правее, следующая ближе. Замыкающий «фоккер» оставался в прицеле ещё секунды две, и размах его перестал помещаться в кольцо. Я дал одну короткую очередь. От корня его правого крыла полетели блестящие куски, и он резко завалился вправо к воде.

Сам я рванул влево и вверх от эсминца так, что в глазах посерело. Трассы с корабля прошли под брюхом и ушли в облако.

‐ Второй, где ты?

‐ Сзади слева. — Голос у Артёма был ровный. — Первый, он в воде.

Я оглянулся. Там, где только что был «фоккер», оседал белый столб, и от него по воде расходилось тёмное пятно. Ведущий немецкой пары ушёл под корабль и пропал.

На берег я выходил низко, метрах на пятидесяти, и прошёл над шлюпкой, которая плыла от мола к барже.

‐ «Кама», я «Сосна». Вашего видели с берега. Упал в море, у мола.

Пётр так и висел над портом, не отходя от «Клёна» ни на километр. «Клён» закончил третий заход и уходил на юг. Кузьмин вернулся к нему через пять минут с Лапшиным за хвостом и доложил, что свою пару довёл до мыса, дальше она ушла в дымку, и за мысом он её не искал.

У капонира Кондрат с ходу спросил, стрелял ли я. Я ответил, что один раз. Он кивнул и полез смотреть под плоскости.

На разборе каждый рисовал свой кусок боя на листе. Эсминец у меня вышел продолговатым прямоугольником, от него шла моя дуга влево, а в воде стоял крестик. Батя разглядывал мой лист дольше остальных.

‐ К кораблю зачем пошёл?

‐ Он туда рванул. Там я его и взял.

‐ В другой раз не бери. — Батя положил мой лист поверх стопки.

Лапшин признался, что стрелял по ведомому издалека и так и не разобрал, попал ли. Итог Батя подвёл цифрами, как всегда: шесть машин вылетело, шесть вернулось, один сбит, «Клён» отработал без потерь. Про Петра сказал только, что тот держал верх.

Бумага пришла на следующий день к обеду с подтверждением от поляков, которые видели падение с берега. Кондрат вымыл киль бензином, дал высохнуть и развёл краску погуще. Звезду поставил низко у самого фюзеляжа.

‐ Новый ряд, командир. — Он вытер кисть о ветошь. — Отсюда пойдём вверх.

Пётр подошёл, посмотрел на киль и спросил, почему так низко. Кондрат ответил, что место надо беречь.

Шестнадцатого на взлёте стрелка указателя скорости дошла до ста шестидесяти и встала. Я постучал по стеклу, и она поползла назад к нулю, хотя машина набирала и мотор ревел как положено. Приёмник забило.

Возвращаться я не стал: шестёрку вёл я, и над Кольбергом нас ждал «Клён». Скорость держал по наддуву и оборотам, а над морем каждые полминуты сверялся с Артёмом.

‐ Второй, скорость?

‐ Триста восемьдесят. — Он ответил сразу, будто ждал.

Немцев в тот раз не было. Сажал меня Артём: встал слева, крыло к крылу, и на снижении называл скорость каждые пять секунд, пока я не убрал газ на ста семидесяти. Кондрат выковырял из приёмника проволокой серую пробку слежавшегося песка и подержал её на ладони.

‐ Это уже не завод, — признал он. — Песок.

Пачка почта дошла до нас семнадцатого. Ковригин разбирал её у стоянки, а я сидел пристёгнутый в кабине с открытым фонарём: дежурная пара в тот час была моя. Конверт у него принял Кондрат, влез на плоскость, отдал мне и остался там же, протирая ветошью фонарь, который и без того был чистый. Материн почерк я узнал сразу.

Начало было обычное. Зима у них стояла снежная, отец два утра подряд откапывал калитку, а снег всё шёл. На стене в кухне у него висит карта, вырезанная из газеты, и каждое утро он отмечает на ней карандашом города из сводки. Одер он нашёл сам, провёл по нему ногтем и объявил соседу, что Колька теперь, должно быть, у самой реки, а за рекой уже Берлин.