Вместо страха — любопытство. Дурацкое, человеческое. Я разглядываю его, как экспонат, который никогда не увидишь в музее, как существо, которого не должно существовать, но оно существует.

Он молчит, и я молчу.

Кто должен заговорить первым в такой ситуации? Я понятия не имею. Может, бог ждет, что я открою рот и начну торговаться или оправдываться. Может, он проверяет, насколько силен мой позвоночник, потому как давление от него идет сильное. Может, ему просто нравится смотреть, как живое существо парится в его владениях.

Проходит еще какое-то время. Я перевожу взгляд на трон, на письмена, на песок, в котором утопают ступни Анубиса, на звезды в черном потолке. Пытаюсь понять, есть ли здесь воздух. Есть. Пахнет — пылью и чем-то сладковатым, вроде ладана, но без дыма. И немного железом. Может, кровь. А может, просто старый камень.

Потом бог подземного мира делает выдох. Едва заметный, только плечи опускаются на миллиметр. И начинает говорить.

Голос у него не такой, как я ожидал. Не низкий, не гулкий, не как у диктора в древних фильмах. Обычный мужской голос, чуть хрипловатый, с легкой картавостью, которая появляется у людей, если они в детстве не выговаривали «р». Не божественная торжественность, не траурная интонация. Просто разговор.

— Тысячи лет, — говорит он, — я наблюдал за тем, как умирают люди. Поодиночке, толпами, целыми мирами. И каждую смерть я видел. Не пропускал ни одной. Это моя работа.

Я молчу. Он говорит не для того, чтобы я отвечал.

— И за тысячи лет, — продолжает Анубис, — я редко видел, чтобы кто-то делал то, что сделал ты. Юный маг. Без артефактов. Без подготовки. Просто встал и накрыл тех, кто был рядом. Щит, который ты поставил, держался не на силе твоего дара. Твой дар сдох вместе с магией всех остальных. Он держался на том, что я называю «искра». Это когда существо отказывается умирать и отказывается дать умереть тем, кто за спиной. Такое бывает раз в несколько эпох. И почти всегда — это последнее действие умирающего.

Он делает паузу. Я все еще стою, не двигаясь. Босые ступни чувствуют холод песка.

— Но ты не умер, — добавляет Анубис. — Ты жив. Не знаю, чудо это или проклятие, но ты здесь. Не душой — тем, что между душой и телом. Эфемерная штука, ученые вашего мира называют ее «проводник». И пока ты здесь, я могу говорить с тобой как с равным. Не как с мертвым, не как с живым. Как с тем, кто сделал выбор.

Я открываю рот. Хочу сказать что-то вроде «и что» или «вообще не удивил». Но он поднимает руку — длинные пальцы, золотой браслет на запястье с мелкими письменами.

— Не перебивай, — говорит без злобы. Просто как факт. — Времени у нас не так много, как хотелось бы. В той реальности прошла всего пара секунд. Твое тело стоит на площади, щит схлопнулся, дыма почти не осталось. Рядом с тобой — несколько выживших. Остальные, которых ты не накрыл…

Он замолкает. Смотрит мимо меня, в пространство, и там, в черной пустоте между колоннами, начинают появляться тени.

Я вижу их. Десятки. Сотни, быть может тысяча. Они парят в воздухе, полупрозрачные, бесформенные, но в каждой я угадываю знакомые черты — я их всех видел на плацу. Они не двигаются. Не говорят. Просто парят в ожидании чего-то. Теней становится все больше, заполняют весь зал, и мне становится трудно дышать, хотя дышать здесь в принципе незачем.

— Они умерли, — говорит Анубис. — В тот самый момент, когда газ сожрал магию, а бомбы упали с неба. Ты спас тех, кто был за твоим щитом. Этих — не спас. Они в моем царстве. По закону, я должен отправить их на перерождение. Очистить память, разобрать на составляющие, разложить по новым телам. Таков порядок.

Он замолкает. Смотрит на меня.

— Но порядок можно нарушить, если есть кому за это заплатить.

— Заплатить чем? — спрашиваю я.

Голос хриплый, чужой. Откуда в этом «проводнике» берутся связки — не знаю. Но звук есть.

Анубис улыбается. У него это странно получается — из-за морды шакала улыбка выглядит хищной, но глаза остаются спокойными.

— Служением, — говорит он. — Ты станешь моим аватаром в мире живых. Не пророком, не жрецом. Аватаром. Частью моей воли, моим голосом, моими руками. Ты будешь нести веру в меня, строить храмы, восстанавливать то, что разрушили за века глупые люди. Если придется воевать за мои интересы — будешь воевать. Не геройствовать, не искать славы. Просто делать то, что я скажу.

— Порабощение? — спрашиваю прямо. Потому что лучше сразу прояснить.

Анубис качает головой. Уши шакала шевелятся.

— Нет. Я не порабощаю. У меня нет цели заковать тебя в цепи. Ты сохранишь свободу воли, сможешь жить своей жизнью, если она не будет противоречить задачам. Но когда я скажу «надо» — ты сделаешь. Без сомнений, без торговли. Таков договор.

— А взамен?

— А взамен, — он поворачивает голову в сторону теней, — я возвращаю их всех. Каждую душу из тех, что погибли на площади. Каждую — обратно в тело. Они будут жить. Дышать. Смеяться. Беситься на лекциях. Влюбляться. Стареть. И однажды, через много лет, они умрут своей смертью, и я их приму. Но не сейчас. Не так.

Я рассматриваю тени. Сколько их? Я не считаю. Слишком много.

А потом среди теней я вижу одну. Она отличается от других. Не прозрачная, не бесформенная. Яркая, почти живая, с четкими чертами лица. Девушка с копной черных волос, с родинкой под правым глазом, с тонкими пальцами, которые я помню, хотя никогда в этой жизни не держал их в своих.

Сестра.

— И ее, — говорю я. Не спрашиваю. Потому что знаю.

— Да, — подтверждает Анубис. — Твоя сестра. Умерла пятьсот лет назад. В той жизни, до твоего перерождения. Она ждала тебя здесь все это время. Добровольно. Не переродилась, не ушла в другие миры. Просто ждала. Такое бывает, когда связь между душами сильнее законов мироздания. С ней будет проще всего — она моя жрица и долго служила мне во славу мою и погибла в бою. С ней у меня был договор, и я собираюсь выполнить его.

Смотрю на нее. Она не двигается, но мне кажется, что она смотрит на меня. Что в ее глазах — слезы, улыбка, отчаянная надежда снова встретиться уже в этом мире.

— Я согласен, — говорю я.

Анубис замирает.

— Ты не хочешь узнать подробности? Условия? Лазейки? Обычно в этой точке живые начинают торговаться.

— Не хочу, — отвечаю я.

Потому что правда не хочу. Каждая секунда, потраченная на торг — это чья-то душа, которая может уйти на перерождение. Моя сестра, Саша, Анна, сотни других. У меня нет времени на «а что если» и «а можно по-другому».

— Смело, — Анубис наклоняет голову, и в его золотых глазах промелькивает что-то похожее на уважение. — Но я должен озвучить главное условие. Даже если ты согласен вслепую.

Я киваю. Слушаю.

— Их можно вернуть, — говорит Анубис. — Я могу заново создать их тела, залечить раны, запустить сердце и дыхание. Но я не могу затащить душу обратно. Это делаешь ты. Лично. Ты придешь в мое царство живым — настоящим, не в этом проводнике. Пройдешь туда, куда живым хода нет. И каждого позовешь по имени. Каждого, кого хочешь вернуть. Сотни, тысячи имен. И когда ты назовешь имя — душа придет к тебе. А ты выведешь ее обратно, в тело.

— А они не захотят? — спрашиваю. — Может, кто-то не захочет возвращаться.

— Такое бывает, — признает Анубис. — Тогда ты просто пропускаешь такого. Идешь дальше. Но если ты назвал имя — душа обязана откликнуться. Это закон прямого обращения в моем царстве. Пользуйся им осторожно. Не позови того, кого не хочешь видеть живым. И не настаивай, если он захочет остаться.

Я смотрю на тени. На сестру, на курсантов, на преподавателей, на тех, кого даже не знаю по имени, но чьи лица кажутся смутно знакомыми.

— Долго я могу их ждать здесь? — спрашиваю.

Анубис поднимает руку. Ладонь раскрывается, и на ней появляются песочные часы. Только вместо песка — искры. Золотые, с прожилками тьмы. Они сыплются медленно, тягуче.

— Я удержу их от перерождения, — говорит он. — Не отправлю в новые тела, не растворю в эфире. Но держать их вечно я не могу. Даже я подчиняюсь некоторым законам. Полгода — точно. Максимум — год. После этого они начнут утекать, как песок сквозь пальцы. Сначала те, чья связь с прошлой жизнью слаба. Потом те, кто внутренне готов уйти. В последнюю очередь — те, кто держится из последних сил.