Мезенцев спросил, а если после первого захода там ещё останутся.

‐ Значит, пусть. Заявку на «горбатых» подам я.

Своих Голубь собрал отдельно у крайнего капонира и говорил минуты три. Квадраты по парам, кто где смотрит, куда выходить после захода. Про второй он не повторил, зато сказал, во сколько выходить, если кого-то потеряли из виду.

Второго июля мы взяли восьмёркой дорогу за рекой, ту, что шла на юго-запад через сплошной лес. С высоты она читалась как трещина в зелёном полотне: узкая, тёмная, с рыжими выбоинами на поворотах. У брода дорога выходила на открытую местность, и вот там-то мы их и нашли.

Стояли плотно. Подводы, две гусеничные машины, между ними лошади, и всё это сбилось у съезда к воде, потому что настил на броду был разбит, его чинили.

‐ Кама, я первый. Работаем поперёк. Пара за парой, интервал двадцать. Второй заход не делаем.

Я зашёл первым с северо-востока наискось из-под солнца и прошёл над этой кашей на ста метрах, дав длинную от съезда к воде и до головы. Ла-5 в этом деле неудобен: обе пушки на капоте бьют кучно, но их всего две, поэтому очень уж тянет задержаться на второй круг, а нельзя. Третьим или четвёртым от съезда стоял грузовик с бочками в кузове, и его разнесло сразу.

Снизу в ответ донеслась винтовочная трескотня, и один раз откуда-то из-за подвод ударило очередями. Артём прошёл следом за мной с интервалом секунд в пятнадцать. Дальше пошли Косых с Ремизовым, потом Кузьмин. Когда я развернулся посмотреть, у съезда все было в огне: от бочек занялись соседние машины, дым шёл низко и тянулся вдоль воды на юг, так что хвоста колонны было уже не разглядеть. По лугу во все стороны разбегались лошади, и одна тащила за собой опрокинутую повозку.

‐ Первый, я шестой. По моей паре с опушки бьют. С правой опушки.

‐ Понял, не лезь туда. Собираемся.

Обратный путь занял минут двадцать, и я всю дорогу пересчитывал в голове, что мы сделали за эти пять минут у брода. Получилось больше, чем за всё прошлое лето в воздухе. Работа была нетрудная, и это было непривычно.

Ремизов на земле вылез, обошёл машину и нашел четыре дырки в правой плоскости, две из которых пришлись в сантиметрах от бензобака. Кондрат, зашедший к соседу за ключом, посмотрел и объяснил, что это ерунда, а вот если бы пуля прошла на ладонь левее, тогда бы Ремизов сейчас разговаривал не с нами.

‐ Спасибо, — Ремизов подумал и добавил: — Утешил.

Третьего числа взяли Минск. Мы узнали об этом к вечеру, когда связной У-2 привёз пакет из дивизии. Ковригин собрал у кухни всех, кто был на земле, вытянул руку с листом и прочитал приказ раскатисным голосом. Салют в тот вечер давали из трёхсот двадцати четырёх орудий, двадцать четыре залпа. Приёмник у нас в те дни работал через раз, так что этот салют послушать не удалось.

В Минске я один раз был. Часа четыре между поездами зимой; помню эскалатор на вокзале, кофе, который я взял и не допил, потому что спешил. Город толком не изучил и не запомнил. Тогда казалось, что не время глазеть на достопримечательности и любоваться красотами. А ведь наверняка было на что посмотреть…

Поле было сухое, ровное и без единой тени, и к полудню на стоянках стояло такое пекло, что фонарь нельзя было тронуть голой рукой. Кондрат затянул мою кабину куском парашютного шёлка от контейнера.

‐ До вылета. Сам сниму, ты не трогай

Третьего же днём Артём с Гавриловым нашли за фундаментом МТС четыре улья. Стояли они в бурьяне, три пустых и разбитых, а четвёртый живой. Артём обошёл его, послушал и объявил, что семья хорошая, и брать надо сейчас, пока цветёт луг. К августу уже ничего не возьмешь: обычно в августе идёт гречиха, а ее сеять три года было некому.

Дальше он полдня выпрашивал у Клавы марлю, соорудил себе сетку на пилотку, развёл дымарь из консервной банки и полез. Работал он спокойно и медленно, и всё равно вылез с шишкой над бровью и с двумя на шее.

Мёду вышло полведра, тёмного, в крошках воска. Артём попробовал с ножа и сказал, что тёмный он от сот, которые никто три года не менял, а сам мёд свежий, липа пополам с лугом. Спиридоныч сперва долго объяснял, что мёд у него в раскладке не значится и он его не примет, а потом взял и раздал на весь полк по ложке, а остаток отнёс Клаве. Она выдавала его, если у кого горло заболит.

Гаврилов свою ложку съел за две секунды и объявил, что после войны заведёт пасеку. Артём, у которого пасека была уже фактически, посмотрел на него с сомнением.

В ночь на четвёртое в лесу за нашим полем стреляли. Началось около часа северо-восточнее, километрах в трёх: сперва одиночные, потом длинная очередь, потом всё стихло минут на двадцать и началось ближе. Полк подняли.

Воевать на земле нам было особо нечем. У лётчиков пистолеты, у технарей карабины, а стрелковая рота, которая должна прикрывать поле, была у чужого БАО и стояла у складов в четырёх километрах. Пахомыч притащил свою винтовку, которую возил за полком ещё с Донбасса, и уселся с ней на ящик у капонира с таким видом, будто ждал этого два года.

Батя расставил посты вокруг стоянок, приказал не курить и не орать и всю ночь ходил сам от поста к посту. Я сидел с Артёмом и Гавриловым у крайнего капонира на ящиках и слушал лес. До рассвета никто не вышел. Спали в ту ночь, кажется, только Спиридоныч и Патрон.

А утром они вышли сами к кухне. Их было четырнадцать. Впереди шёл высокий без пилотки с палкой, на которой висело что-то белое. Не флаг, конечно, а скорее кусок нательной рубахи. Шли медленно, растянувшись, и шагов за пятьдесят до кухни остановились и подняли руки.

Спиридоныч в этот момент стоял к ним спиной и мешал в котле. Первым их заметил моторист из второй, заорал, и дальше понеслось: кто-то бежал за карабином, кто-то, наоборот, залёг, а Пахомыч возник из-за термосов со своей трёхлинейкой и очень громко объявил всем, что стрелять по кухне никому не даст.

Порядок навёл Ковригин. Он вышел на середину, поднял руку и рявкнул так, что немцы сели все разом, не дожидаясь перевода.

‐ Оружие на землю! Здесь! Кучей!

Оружия у них оказалось три винтовки без патронов и один штык. Их посадили на землю в стороне от кухни. Патрон подошёл, обнюхал крайнего, гавкнул один раз для порядка и потерял к ним интерес, зато утащил у них из кучи брезентовый ремень и уволок к землянке оружейников. Спиридоныч посмотрел на сдавшихся с прищуром, сходил к своему термосу, вернулся и объявил Ковригину, что надо покормить, иначе они тут и лягут, а потом объясняй. Ковригин махнул рукой и ушёл звонить.

Дал он им остатки утреннего, вываливая в подставленные котелки. Один из немцев, совсем молодой, с обвязанной кистью, ел стоя на коленях и держал котелок обеими руками. Другой, пожилой, в очках с одним стеклом, всё пытался что-то объяснить Клаве, и Клава слушала его с абсолютно каменным лицом, а потом посоветовала ему есть, пока дают.

Пахомыч подошёл, когда он разливал. Постоял с винтовкой в опущенной руке, посмотрел, как молодой становится на колени, чтоб удобнее было держать котелок обеими руками.

‐ Корми, — он говорил ровно и негромко. — И я уйду.

‐ Куда это ты собрался?

‐ К машинам. Тут я на это смотреть не стану.

Спиридоныч выпрямился с черпаком и хотел что-то ответить.

‐ Я под Абинской в кузове вёз то, что от Барабаша осталось. — Пахомыч сказал это, глядя перед собой. — В плащ-палатке. Так пропиталась, что сжег ее потом.

Он повернулся и пошёл к капонирам, здоровое ухо в нашу сторону не подставил, хотя всегда так делал, чтоб лучше нас слышать. Спиридоныч постоял, потом стукнул черпаком по краю котла и стал наливать дальше.

К кухне Пахомыч в тот день больше не подходил. Вечером Спиридоныч отнёс его миску к капониру, накрыл крышкой и оставил на ящике, не говоря ни слова. Пахомыч поел там один, когда стемнело.

Забрали немцев к обеду на полуторке. Уводили мимо стоянки, и Ремизов долго смотрел вслед, а потом спросил у меня, много ли их там ещё в лесу.

‐ Много.

Заболотный в тот день ходил вокруг машин и трогал чехлы.