‐ Заправлены? Заправлены. Ленты набиты? Набиты. Часовые стоят? Вот и хорошо, что стоят. Теперь у нас противник ходит пешком, а мы к этому не приучены.

Вечером четвёртого Голубь сидел на своём бревне у землянки оружейников с ведомостями на коленях, рядом с ним стоял Ремизов. Я шёл мимо и притормозил. На доске у Голубя лежали три стреляных гильзы. Он двигал их по одной, не поднимая головы.

‐ Ты вчера где был, когда я разворачивался?

‐ Справа сзади, метров двести.

‐ Двести. — Он переставил дальнюю гильзу ближе к средней и подвинул среднюю в сторону. — Я разворачиваюсь влево. Ты на внешней стороне. Через полкруга ты где?

Ремизов посмотрел на гильзы и сказал, что позади.

‐ Позади и один. Ни черта ты не понял. Не за мной ходи, а по кругу внутри, тогда догонишь.

Он собрал гильзы в горсть и ссыпал в карман. Ремизов ушёл. Голубь вернулся к своим ведомостям, а я постоял ещё немного, глядя на него, как салага на инструктора.

Пятого нам дали работу над самым котлом. Задача была странная. Немцы в лесах восточнее и юго-восточнее собирались в группы и по ночам шли на запад к Барановичам, а наши их ловили и гнали обратно. Всё это перемешалось так, что на одной дороге в пяти километрах могли идти те и другие. Плюс к тому по этим же дорогам вели пленных длинными колоннами под охраной в десяток человек.

Батя разжевал нам все яснее ясного.

‐ По дорогам работать только по опознанному. Не разобрал — не бей.

‐ А как определять-то? — спросил кто-то из третьей.

‐ Глазами. С малой высоты. — Батя посмотрел на нас поверх карты. — Понимаю. Другого способа нет.

Восьмёрку повёл Голубь. Он взял себе Мезенцева и Кузьмина с Лапшиным, мы с Артёмом и Косых с Ремизовым шли второй четвёркой ниже и справа. Взлетели в девять сорок.

Над квадратом висела лёгкая дымка, и с двух тысяч земля читалась плохо. Мы спустились до тысячи и дальше шли вдоль просеки. Первую колонну увидели минут через семь: она вытянулась километра на полтора по дороге между двумя массивами.

‐ Кама, я первый. Иду смотреть. Пятый, прикрой.

‐ Понял.

Он ушёл вниз один. Мезенцева оставил наверху, и тот послушался, хотя ему это далось тяжело — я видел, как его было повело. Голубь прошёл над колонной на ста метрах, потом развернулся и прошёл вдоль неё обратно ещё ниже. Я с высоты видел его тень, бегущую по кюветам рядом с ним.

‐ Кама, всем. По этой не работать. Пленные. Идут на восток, конвой наш.

Мы отошли на юг и через десять минут нашли вторую в четырёх километрах, там, где дорога ныряла в лес и шла лощиной. Эта стояла под деревьями и с высоты угадывалась только по тому, что просека в одном месте была темнее.

Он опять пошёл вниз один. По нему ударили на выходе. Я это видел сверху: снизу от лощины поднялся короткий частый веер, четыре трассы разом пролегли впереди его машины, а он в этот момент как раз доворачивал.

‐ Первый, по вам с лощины!

‐ Вижу. — Он произнёс это ровно, как всегда, и через паузу добавил: — Колонна не наша. Работаем. Поперёк по одному интервал двадцать. Зенитка у них одна, четырёхствольная в голове. Она моя.

Он прошёл над лощиной по длинной оси, нацелясь в то место, откуда били. Трассы сошлись у него на носу, но он всё-таки додавил, и снизу заклубился белый дым. Дальше мы отработали как учили. Кузьмин с Лапшиным, я с Артёмом через двадцать секунд с другой стороны, Косых с Ремизовым замыкающими. Я дал по крытым машинам, стоявшим под деревьями впритык одна к другой, увидел, как вспыхнула одна из них, и ушёл на бреющем над самыми верхушками.

Второго захода никто не делал.

‐ Кама, я первый. Собираемся. Домой.

Он как всегда сказал это ничего не выражающим тоном, как будто только что ничего не произошло. Я пристроился слева и сзади и пошёл рядом. Голубь держал высоту, но шёл медленнее обычного, и на развороте у реки его вынесло наружу метров на полста. Я тогда решил, что у него побита плоскость.

‐ Первый, я пятый. Как машина?

Он ответил не сразу.

‐ Идёт.

Больше он в эфире не сказал ничего до самого поля, кроме одной фразы. Километров за десять он вызвал Мезенцева и велел ему встать справа и не отходить.

На поле он пошёл на посадку первым, хотя вообще-то всегда садился последним. Ведущий смотрит, как сели остальные, а потом уже сам. Это была его фишечка ещё с сорок второго. Он сел чисто и коротко у самой границы и покатился, не поднимая хвоста, до конца полосы.

Я сел третьим и на пробеге ещё ничего не понял. Потом увидел, что его машина стоит поперёк съезда с работающим винтом. Мезенцев был там первым. Он стоял на плоскости и обеими руками тянул фонарь назад, а тот сдвигался максимум на ладонь.

Кондрат сходил за монтировкой, отжал направляющую, и фонарь отъехал. Мотор всё это время работал на малом газу. Кондрат перегнулся через борт и выключил магнето сам. Винт крутанулся ещё несколько раз по инерции и замер.

В наступившей тишине было слышно, как кто-то бежит от штабной землянки. В кабине было темно. Я не сразу понял, почему так. Правый борт от приборной доски и донизу был мокрый, правая перчатка блестела. Он сидел прямо и держался левой за борт. Ноги стояли на педалях как надо.

Прибили его снизу справа через пол. Педали были мокрые. Мы разрезали ремни ножом. Клава подставила плечо снизу, я держал его под мышки, Мезенцев и Кондрат тянули с плоскости. И всё равно это заняло, наверное, минуты три. Он молчал. Один раз, когда его перекладывали через борт, он сжал зубы и втянул воздух.

Положили на разостланный чехол прямо на землю. Врач подоспел, когда его уже спустили. Батя пришёл следом. Постоял, посмотрел, сжав губы, потом спросил у врача.

‐ Довезём?

‐ По дороге — нет.

Больше он ничего не сказал и рванул к штабной землянке. Не выходил, пока не добился своего. Голубь был бледный и очень спокойный. Он смотрел вверх и моргал часто, будто ему в глаза светило.

‐ Все сели?

‐ Все. — я зачем-то резко кивнул, хотя он не смотрел на меня.

‐ Мезенцев тоже?

Мезенцев стоял в двух шагах с вытаращенными глазами и не мог ничего произнести. Я ответил за него, что сел целый.

Он медленно прикрыл глаза и позвал меня. Я нагнулся ближе.

‐ Бате доложи. Первая колонна была наша. Пленные. Я смотрел, там конвой… с флажком у головы. — Он остановился, и потом голос его затих до шепота. — Чтоб не подняли по ней вечером.

‐ Доложу.

Потом он сказал, что холодно, и попросил закрыть дверь. Кондрат сбегал в землянку и принёс шинель, и его накрыли по грудь. Санитарный У-2 пришёл с северо-востока через пятьдесят минут и сел с ходу с закрытой кабинкой позади лётчика на одного лежачего. Лётчик немолодой и злой от усталости командовал сам: заводить головой вперёд, вдвоём, не торопясь и не переваливая на бок.

Поднимали его вчетвером. Голубь на секунду открыл глаза, посмотрел куда-то мимо нас, вверх, и снова закрыл. Меня отправили к хвосту придерживать, чтоб машина не кивала, пока его заносят внутрь.

У-2 порулил к границе, оторвался коротко и двинулся на восток над самым лесом. Слышно его было ещё долго. Никто не расходился минуты две.

Артём в тот вечер, не спрашивая, забрал у меня парашют, шлемофон и планшет и унёс в землянку. Потом принёс кружку воды и сел рядом на ящик. Просидел он так, пока не стемнело, и ни о чём не спрашивал.

Вечером механик Голубя вымыл кабину. Он натаскал воды в двух вёдрах, лазил туда с тряпкой, менял воду и лазил снова, и делал это, кажется, до темноты. Потом сидел на плоскости и курил.

Батя переписал фанерку в тот же вечер. Первая графа была теперь без фамилии, а ниже, где раньше стояло третье звено, появился я. Он вызвал меня и сказал, что временно до приказа эскадрилья на мне, ведомости и бумаги у оружейников. Потом достал кисет, стал сворачивать сакрутку, и я понял, что разговор не кончен.

‐ Он воюет с двадцать второго июня, — проговорил Батя, глядя на бумагу. — С первого дня. Под Белостоком. Из его полка к августу сорок первого осталось четверо.