Я не знал, что происходит снаружи. Для меня не существовало ни «Золотой Пчелы», ни Анны, ни врага. Существовала только эта внутренняя вселенная агонии и холодного, методичного созидания.

Время потеряло смысл. Это могло длиться секунду или сто лет. Постепенно, микрон за микроном, внутренний ландшафт ужаса начал меняться. Хаотичная боль начала обретать структуру. Вместо месива стали прощупываться отдельные органы. Вместо огненного хаоса в эфирных каналах чувствовался мощный, но контролируемый поток. Ледяное солнце в груди перестало слепить внутренним сиянием, его свет стал ровным, пусть и невыносимо ярким для моего существа.

Реконструкция подходила к концу. Но присутствие не уходило. Он… осматривал свою работу. Его холодное внимание скользило по обновленным системам, проверяя соединения, плотность тканей, пропускную способность каналов. Я чувствовал, как оно усиливает кости, вплетая в них нити своей силы. Как оно уплотняет мышцы, делая их нечеловечески выносливыми. Как оно перекраивает нервную систему, чтобы она могла хоть как-то выносить соседство с богом внутри.

И наконец, когда последний «шов» был наложен, когда тело было не просто восстановлено, а перестроено, усилено и превращено в сосуд, готовый — едва-едва — вмещать в себя эту силу, присутствие совершило последнее действие. Перезапуск всего организма.

Боль не исчезла. Она отступила, превратившись из всепоглощающего океана в фоновый гул. Глухой, ноющий, несмолкающий рев перерожденной плоти и переписанной души. Но это была уже терпимая боль. Граница, за которой я не сходил с ума.

Я лежал в темноте. Не внешней. Внутренней. Прислушиваясь к новому себе. К тихому, мощному гулу в груди. К железной прочности костей. К широким, как магистрали, каналам, по которым теперь циркулировала моя сила.

Я был жив. Я был цел. Я стал намного сильней. И я совершенно не представлял, что буду с этим делать.

Боли нет. Тело будто парит. А что внутри? Да фиг его знает — я ж не рентген, чтобы посмотреть. Но, кажется, все работает нормально.

— Конечно, нормально. Я же поработал, — раздался голос в голове. — Теперь у тебя появятся волосы в интересных местах и начнешь думать о девочках. Все, я ушел.

М-да, голос в голове — это первый признак шизофрении. И главный симптом, когда с тобой начинает говорить бог.

— Эй, я не шизофрения! Больше так не говори, а то обижусь. И, кстати, забыл сказать — как только встретишь этого вредного старикашку, сразу зови меня. Пароль — У вас есть подарки на новый год? Отзыв — подарки еще не завезли. Заходите завтра.

— Глупость какая-то.

— Сам ты глупость!!! О магии слова когда-нибудь слышал? Ведь это не просто набор звуков, а целая информационная вселенная. Вот она и предстала перед тобой во всей красе. Так что не выделывайся и запоминай. Ах да, каналы я тебе сделал новые — прежние мусор, с которым стыдно даже во двор выйти. Кости еще укрепил, кровоснабжение некоторых органов улучшил. Ну, и всякое там еще по мелочи. Не благодари. Или благодари. Я довольно тщеславен и люблю, когда меня поминают всуе. Теперь точно ушел. До связи.

Ага, вот теперь чувствую, что его нет. Хорошо это или плохо, буду разбираться потом. А сейчас надо открыть глаза и надеяться, что я у своих, а не где-то в пыльном подвале лежу, связанный и обездоленный.

Мысль у меня редко расходилась с действием, поэтому я резко открыл глаза, зажмурился от яркого света, чихнул и пришел в себя.

Так — нигде не болен и местами даже бодр. Кажется, у меня в крови сейчас гуляет столько гормонов, что могу и на Болконскую позариться. Стояком можно стены ломать и балки гнуть. Но берем себя в руки — нет, не в том смысле, что вы, извращенцы, подумали! — и прикидываем расклад.

Постель — вижу, что моя. Ну, та, что в Тамбове. Значит, меня никуда не увезли — это уже хорошо. За дверью слышатся голоса и, кажется, они ругаются. Но так, без огонька.

Прислушавшись, я различил голоса бати и мамы. И, судя по всему, последняя грамотно выносит мозг первому. Это она, конечно, молодец. Талантище.

Так, и что она ему внушает? Прислушался.

Ага, ну, как бы все понятно. За первое похищение она и слова не сказала — в тот раз я сам дурак. К тому же, все даже повернулось на пользу мне и роду. А вот из-за второго случая в поезде она расстроилась. Сильно. А про последнее покушение на себя любимого вообще молчу — тут она, судя по крикам, реально взбесилась. Ну как же, обидели ее кровиночку.

Это во дворце папа у нас Великий канцлер, а тут муж, который вполне себе справедливо отхватывает от жены. И аргумент у нее железобетонный — на хрена нам все эти службы охраны, если сына канцлера защитить не могут? Это ведь его была идея — отправить меня сюда, а значит, и спрос с него. Вот она и спрашивала, совершенно не стесняясь в выражениях.

А батя терпел, потому как моя мама, кроткая в общем-то в повседневной жизни, резко превращалась в злобную фурию, стоило лишь зацепить то, что она считала своим. Думаете, когда меня Софа в первый раз спалила, а батя в ответ сжег ее саму, было все плохо? Нет, дорогие. Ей тупо повезло, что мамы тогда дома не было — иначе прах сестрички уже бы давно над морем развеяли. И если до почти обугленной тушки Софии она не добралась, то вот ее маме — второй жене отца — волосы-то повыдергивала. И морду набила так, что и лекарь не сразу справился.

Ладно, слушать и радоваться, что пинают не меня, можно бесконечно, но пора бы вставать. Время-то…

Кстати, а сколько сейчас времени? Может, не вставать надо, а ложиться? Да нет. Вон как солнце лупит — явно же время обеда. Привычно посмотрел на руку, но как и любой счастливый человек, часов там не обнаружил, а вот запашок, идущий от нее, явственно почувствовал. Брезгливо скривился — я так-то очень чистоплотный.

С неким ощущением нереальности встал с кровати, ожидая, что рухну на пол от слабости. Но нет — тело дышало здоровьем и бодростью. Посмотрел на себя в зеркало, что висело на шифоньере, и прям обрадовался. Нет, так-то я и раньше хорошо выглядел, а сейчас — вообще эталон.

Ни грамма жира — он явно ушел на восстановление. Все максимально рельефное, высушенное, но не перекачанное. И взгляд стал такой, знаете ли, со стальным отливом. Ох, чую, все бабы мои будут!

Хорошо постарался этот Никто. И что за глупое имя? Не может ведь оно быть настоящим? И чего ему надо от деда? Нет, если встречу его — а он был почему-то уверен, что встречу, — обязательно его позову. Но искать специально не буду. Своих дел, знаете ли, валом. Это боги года не считают, а у нас, простых смертных, каждая минута на счету.

Залез в шкаф и достал вещи, включая нижнее белье. Расхаживать голым, когда родители за дверью ругаются, идея так себе. Я ж большой уже во всех местах мальчик. Хотя, стыдиться мне вроде как нечего, но надо быть культурным.

Забрался в душ, включил режим’Тропический ливень'. Эх, хорошо-то как! Так бы и остался тут жить — пусть только еду приносят, да спинку трет какая-нибудь красотка. А можно и не только спинку — вон как топорщится — мочалку можно смело вешать, не боясь, что упадет.

Завис я в душе, признаюсь, минут на тридцать, и только громко заквакавший желудок, требующий срочно восстановить потраченные на лечение меня калории, заставил со вздохом выключить воду, растереться до красноты кожи, одеться и выйти в народ.

Народ ждал меня снаружи и встретил слезами мамы, что повисла у меня на шее, и хмурой мордой бати. Иногда мне кажется, он вообще не умеет улыбаться. Анекдот ему, что ли, рассказать? Ну так, просто ради проверки.

Пока я утешительно гладил маму по спине, отец во мне взглядом сверлил дырку. Вот только то ли сверло было плохим, то ли я приобрел к этому иммунитет, но меня больше не трогали его попытки что-то мне внушить на расстоянии силой мысли. Перегорел, что ли?

— Ну мам, ну хватит уже, –пытался я успокоить рыдающую родительницу.

— А ты… а мы… Думали, уже не выживешь, — заливала она слезами мою шею.