Погоны Кондрат взял в работу назавтра днём, разместился на ящике у капонира, чтобы свет падал удобно. Разложил жестянку из-под ружейной смазки, вытряхнул из неё звёздочки и стал перебирать.

‐ Эта не пойдёт. Лучи разной длины.

‐ Да кто их мерить будет.

‐ Три уже стоят. Четвёртая пойдёт над третьей выше. Если она другая, так это первым же Ковригин и заметит.

Подходящую нашёл с четвёртого захода, подложил под сукно жестяную пластинку, чтобы прокол шёл ровно, и посадил.

Второй пакет привезли в тот же день после обеда, и он был толще первого. Полк снимался с места. Не на запад, куда все смотрели с сентября, а на юго-запад за двести с лишним километров на висленские плацдармы.

Мезенцев вытащил карту раньше, чем Батя договорил, и стал мерить пальцами. Через полминуты у него вышло двести сорок, у Аркаши двести десять. Батя дал им на расчеты секунды три и продолжил.

‐ Передовая команда уходит завтра. Наземный эшелон одиннадцатого. Заболотный, ты старший. Соколов, Опарин, Юдин, списки по машинам поимённо, и не приписывайте мне лишних мотористов, я их в лицо помню. Перелёт по готовности площадки. Всё.

Я стоял с краю и считал. Поле, к которому я привык за два месяца, бор, полоса с песком из ближнего карьера, наревские плацдармы за ними — всё это уходило соседям. А наш путь южнее, на Магнушев и на Пулавы.

Значит, Восточной Пруссии у нас не будет. Ни лесов с озёрами, ни штурма Кенигсберга. Я знал, куда ведёт дорога с магнушевского плацдарма. На карте от него до Берлина было сантиметров двадцать, и я на эти двадцать сантиметров смотрел, пока Мезенцев спорил про двести десять или двести сорок.

Для всех остальных мы просто уходили южнее на другой участок, каких за войну было десять. Полку знать замысел не полагалось, полк и не спрашивал. Кузьмин заметил, что южнее, значит, теплее. Пётр сказал, что двести километров — это всё равно двести километров и что горючее Заболотный посчитает раньше, чем нам дадут задачу.

Погрузка началась затемно. Инженер поднял всех в пять, и первый час ушёл на то, чтобы выяснить, что в темноте грузить нельзя.

Машин под полковое имущество дали четыре: три полуторки и трофейный «опель» с высокими бортами, который в БАО берегли и отдали со скрипом. Стояли они в ряд у капониров задами к землянкам, и Заболотный расписал каждую заранее: первая под мастерские, вторая под инструмент и запчасти, третья под имущество эскадрилий, «опель» под оружейное. Кухню Спиридоныч цеплял прицепом за третью, а бидоны, мешки и ящик с солью грузил в неё же, к заднему борту, чтобы всё своё держать в одном месте.

Скотину пустили последней машиной. Её выпросили в БАО на один конец, и в неё завели корову и меринка, разгородив кузов жердями поперёк.

Ковригин стоял у борта и вёл ведомость. Вписывал он и то, что грузим, и то, что оставляем, отдельным столбцом с причинами.

‐ Печь железная, одна. Куда?

‐ Оставляем. — Заболотный даже не обернулся. — Она вросла.

‐ Причина?

‐ Причина: вросла.

‐ Пиши: оставлена на месте по невозможности погрузки. — Батя прошёл мимо, не останавливаясь.

Ковригин записал именно так, шевеля губами.

Пахомыч приволок наковальню на брезенте, задом, упираясь каблуками в грязь, и остановился в пятнадцати шагах от второй машины. Заболотный увидел его от кабины и пошёл наперерез.

‐ Не сюда.

‐ Сюда.

‐ У меня во вторую машину инструмент идёт и запчасти, а сверху чехлы. — Заболотный показал рукой, как они лягут. — Куда я ее суну? Вниз положу — так у неё рог и рёбра, ящики на ней не улягутся ровно, будут стоять на трёх точках. К вечеру я тебе не запчасти привезу, а дрова.

‐ Так привяжи как следует.

‐ К чему? К борту? Она у меня борт и вырвет.

Кончилось тем, что наковальня поехала в первой под самым бортом. Заболотный ушёл, ничего не сказав, зато потом дважды возвращался и смотрел, как она стоит. Грузили вчетвером. Пахомыч говорил, кому где взяться, а когда она встала, обошёл машину и потрогал борт снаружи, не выгнуло ли.

Заболотный между тем менял порядок укладки всё утро. Подходил, смотрел, что уже лежит, и велел снять и уложить иначе. Третьей переменил дважды, потом вернул как было и объяснил, что теперь это уже другое решение, хотя выглядит так же.

‐ Навалом ленты не повезём. — Клава стояла у ящиков в шинели без ремня. — Их трясти нельзя, звенья ведёт. Что погнётся сильно, я увижу и переберу. А что поведёт чуть-чуть, могу и не заметить, и оно у вас станет колом в приёмнике на первой же очереди.

‐ И куда я их дену? — Заболотный подошёл от третьей машины. — У меня дно занято.

‐ Освободишь. Ящики на дно в один ряд и сверху не класть ничего. Ни чехлов, ни мешков.

Нюра грузила парашюты сама и никого к ним не подпустила. Постелила брезент, уложила ранцы в один слой, обошла машину, посмотрела с другой стороны и переложила заново. Лукин полдня носил гармонь и не мог её пристроить. В кузов с ящиками не отдал, потому что придавит, на колени в кабину не взяли. Кончилось тем, что гармонь поехала у Ковригина в ногах вместе с папками.

Своё Спиридоныч грузил в третью и в чужое не лез: котлы, бидоны, мешковина, ящик с солью отдельно от всего. Корову повели в кузов по трапу, и Партизанка идти отказалась. Её заводили двадцать минут и справились, только накрыв ей глаза плащ-палаткой. Ковригин, глядя на это, вслух пожалел, что бумага из сельсовета пришла летом: будь она не пришедшей, корову можно было бы не грузить, а сдать по акту тому, кто эту бумагу писал. Меринка завели по трапу следом за коровой, и он пошёл спокойно, потому что за два года ездил по-всякому. Спиридоныч влез за ним, устроил его и дважды подходил и говорил ему что-то в ухо.

За порядок в колонне он бился до последнего. Заболотный ставил его третьим, и Спиридоныч кричал, что с прицепом надо идти первым, потому что прицеп всех задерживает, а кто задерживает, тот должен быть на виду, а не тащиться в хвосте, где его никто не ждёт и где он отстанет на первом же подъёме. Кричал, что придёт затемно, что котлы надо разжигать засветло, иначе полк сядет ужинать в полночь, и что к нему тогда без претензий.

‐ Вперёд поставлю — ты мне всю колонну и задержишь, — Заболотный даже не поднял головы от своего листа. — Ты идёшь как идёшь.

‐ Я не задержу.

‐ Ты первый и завязнешь.

Повар еще минут десять поругался, потом махнул рукой, сказал, что пойдёт где поставили.

Рыжего подсадили последним, помог ему Косых. Рыжий обернулся, посмотрел на того снизу вверх, потом на Ремизова, потом опять на Косых и ушёл в глубину кузова к ящикам. Всё, что он собрал за осень, осталось у землянки оружейников, и к старому за последний месяц прибавились жестяная воронка, кусок ремённой сбруи с пряжкой и колёсико от чего-то, похожего на будильник.

Улетали мы шестнадцатого по готовности площадки. Перед вылетом я в первый раз как следует посмотрел на левый борт.

Машину мне дали в середине октября после «Ласточки», и я на ней отлетал почти месяц, а борт всё это время был для меня самым обычным. Пониженный гаргрот, бронеспинка, боковое стекло, помутневшее по краям. К стеклу я привыкал тяжелее, чем к самой машине. Два года у меня за спиной стояла фанера, я научился жить без задней полусферы, крутил головой по-своему и считал этот способ единственно правильным.

Звёзды были все тридцать две. Выведены ровно, в два ряда, и второй шёл справа как на «Ласточке». Кондрат перенёс их в октябре сам, ничего у меня не спросив. Сейчас я стоял и пересчитывал их по одной, вспоминая.

Взлетали с полуторным разбегом: размокшая полоса держала колёса, машина разгонялась нехотя, и отрывался я там, где в сухой день был бы уже метрах на двадцати. Собрал восьмёрку над бором и лёг на курс.

Нарев ушёл вправо. Он был подо мной с минуту: серая вода, низкий берег в кустах, три брода, которые я знал наизусть, старая переправа, которую мы прикрывали в сентябре, и понтонный ниже по течению. Тот самый, над которым в октябре не вернулся парнишка из третьей эскадрильи.