Молоко пошло в санчасть, туда же, куда и от Партизанки. Саму ее определили в дальний конец сарая за перегородку, доил её всё тот же боец из БАО, и Ковригин отметил у себя, что убыли по ней нет.

Рыжий за неделю завёл у нового капонира новую кучу: обломок черепицы, жестянка из-под чего-то немецкого, кусок провода в белой оплётке.

Летать с нового поля начали не сразу. Первые дни висела муть по самые крыши, потом Заболотный никого не выпускал, пока не прошёл полосу от края до края, а после ещё двое суток нас держали в готовности и ни разу не подняли.

Мою четвёрку выпустили двадцать четвёртого. Погода была дрянь: нижняя кромка на восьмистах, местами ниже, морось, видимость километров пять, и тянулось это с севера третьи сутки. Задача была смотреть: пройти вдоль плацдарма, запомнить район, проверить связь с новой станцией наведения и доложить погоду над западным берегом.

‐ Не лезть, — Батя стоял на подножке полуторки и держал планшет под мышкой. — Смотреть и запоминать. Соколов, ты у меня район должен знать, как своё поле. Через месяц тебя тут будут гонять по два раза в день.

Взлетели в половине одиннадцатого. Машина на сырой полосе шла вязко, разбег вышел длинный, и хвост я отжимал дольше обычного. Артём держался справа сзади, пара Кузьмина шла выше.

Висла оказалась шире Нарева и мутнее. Она шла под нами широкой серой лентой с песчаными косами посередине, и косы были такие светлые, что резали глаз даже в такую погоду. У Магнушева стояли два понтонных моста в трёхстах метрах друг от друга, а третий, разведённый, лежал вдоль берега. Восточный подход к переправам был забит: машины, повозки, орудия под чехлами, штабеля чего-то длинного, укрытого сетями. В такую погоду немец не летал, и на маскировку внизу смотрели сквозь пальцы.

За рекой начинался плацдарм. Я думал, что после наревского меня им не удивишь, но этот оказался другой. Большой, километров тридцать в глубину, с настоящими дорогами, с посёлками и железнодорожной веткой. Такие плацдармы не держат про запас.

Отсюда всё и начнётся. Это я знал так же твёрдо, как знал, что за спиной у меня бронеспинка.

‐ «Кама», я «Липа», — отозвалась станция, когда мы вышли на связь. — Слышу вас хорошо, работайте в квадрате.

Голос был немолодой, ровный, с длинными паузами между словами. «Вяз» в Белоруссии частил и сыпал цифрами, а этот выговаривал так, будто диктовал в штабе под запись, и первые минуты я всё время ждал, что он еще договорит.

‐ Кто им название придумывал, — проворчал в эфире Кузьмин.

‐ Третий, не в эфире.

Я старался запомнить как можно больше ориентиров и как можно подробнее. Устье Пилицы с крутой излучиной, слева от него треугольник тёмного бора, дальше на юге лесной массив, тянувшийся до самого горизонта. Городок с двумя костёльными башнями. Дамба вдоль воды. Разбитый мост на насыпи, от которого остались одни быки, и течение обходило их с бурунами.

На двадцатой минуте «Липа» дала работу.

‐ «Кама», в вашем квадрате пара, высота шестьсот, идёт от переднего края к реке. Проверьте.

Азимут он назвал не так, как называли раньше, и я секунды три пересчитывал у себя в голове. Три секунды в воздухе это много. Мы отвернули и пошли с набором. Пара шла нам навстречу под самой кромкой, размазанная в мороси, и я держал её в прицеле долгие двадцать секунд, пока не разобрал узкие носы с острыми коками и белую полосу на киле. Моторы у них были рядные, а у нас в полку таких нет ни одного.

‐ «Липа», в квадрате свои. Яки, пара, идут домой.

Станция помолчала.

‐ Понял. Спасибо, «Кама».

‐ Пожалуйста, — буркнул Кузьмин.

Свои прошли метрах в двухстах ниже, и ведущий качнул нам плоскостями. Артём дважды нажал кнопку. Обратно я повёл вдоль западной кромки плацдарма, чтобы посмотреть передний край, и повёл ближе, чем следовало.

Первый разрыв встал левее и выше меня, чёрный и жирный, второй лёг под Лапшиным. Дальше сразу отовсюду: их батареи стояли за окраиной посёлка и на опушке, и работали они не как под Наревом, где нас встречала пара стволов от переправы. Тут били в несколько слоёв и с упреждением.

‐ Вправо, вниз, разошлись!

Я свалил машину на крыло и потянулся к реке, кабину тряхнуло так, что планшет подскочил на коленях. Артём держался, я его видел. Кузьмин увёл свою пару почти до земли и пошёл над самыми верхушками, а Лапшин отставал на полкорпуса и шёл как-то криво.

Через минуту всё осталось позади. Мы собрались над косами, и тут я разглядел у Лапшина дыру в левой плоскости ближе к концу с расщепленной фанерой и задранными наружу лохмотьями перкали.

‐ Третий, у него плоскость.

‐ Вижу. Веду.

Кузьмин пошёл рядом с ним чуть впереди и ниже и всю дорогу до полосы держался так, чтобы Лапшин видел его, не поворачивая головы. Садились они последними, парой.

Дыра оказалась с ладонь, и лонжерон не задело. Лапшин вылез, обошёл крыло, потрогал края и поднял голову.

‐ А я не понял, откуда било. Слева било или снизу?

‐ Слева и снизу, — Кузьмин уже стягивал шлемофон. — Запомни это место и больше туда не ходи.

Заболотный присел у пробоины, посмотрел её на просвет и принялся считать вслух, сколько пойдёт на заплату фанеры и перкали, сколько времени схватится клей в такую сырость и когда машину можно поднимать. Вышло, что не раньше послезавтра. Он тут же сам себя переспросил, точно ли послезавтра, и ответил, что если печку в мастерской топить всю ночь, то завтра к вечеру.

Кондрат обошёл мою машину дважды и нашёл в правой плоскости маленькую дырку, которой я не заметил.

‐ Пустое. Заклею. — Он поковырял пальцем. — А вот в такую погоду вам, командир, лучше бы не летать.

‐ Погоду мне не выбирают.

‐ Так я и не вам говорю. Я вообще.

Разбор Батя провёл коротко у своей землянки. Записал в тетрадь расположение зенитных батарей с моих слов и заставил Кузьмина повторить.

Сверив, он остался недоволен: у нас с Кузьминым крайняя батарея разошлась на километр, на карте это был не километр, а целый посёлок.

‐ Значит, слетаете ещё раз и уточните. Только не завтра. — Он закрыл тетрадь. — Соколов, у тебя во втором звене кто водил?

‐ Кузьмин.

‐ Кузьмин, — повторил Батя и подержал на мне взгляд дольше, чем нужно для такого вопроса. — Ладно.

И пошёл к КП. Я мог сейчас сказать. Что Кузьмин водит звено с апреля, что он привёл Лапшина с пробоиной так, как половина полка не приведёт, и что бумага давно отстала от жизни.

Батя всё это знал не хуже меня, потому и спросил. А спросив, знал и то, каким будет ответ, ведь предлагал он сам и дважды получил отказ. Я промолчал. Кузьмин в это время стоял у хвоста лапшинской машины и мерил дыру растопыренными пальцами.

Зато вечером полк взялся за «Липу», и остановить это было уже нельзя. Начал Аркаша, объявивший у кухни, что теперь всё понятно: наводить нас будут липово, и что он лично предупреждал.

Мезенцев сказал, что названия дают по списку подряд, и никто над ними не думает, а Лапшин спросил всерьёз, нельзя ли попросить, чтобы поменяли. Ковригин выслушал всё это от дверей и объявил своим генеральским голосом, что позывной не обсуждают, а кто вздумает шутить в эфире, тот пойдёт объясняться.

После этого замолчали все, кроме Пахомыча. Тот сообщил, что липа дерево хорошее, мягкое, не колется и не трескается, что из неё идут кадки и ложки, а лыко с неё дерут в начале лета, пока идёт сок, и что дед его драл каждый год и возил на базар.

Почту привезли назавтра к вечеру из БАО вместе с бочками, мешок пролежал у водителя за спиной все сорок километров. Молчали мы две недели: полк снялся с места, и мешки догоняли его через почтовую станцию, отставая на каждой перекладке. За две недели набралось столько, что Ковригин не стал раздавать на улице.

Он сел в комнатке при лампе, разложил пачки по эскадрильям и стал вызывать по одному. Фамилию называл единожды, и если человек не отзывался, письмо уходило вправо.

Расписывались тут же у него на углу стола его же карандашом, который он после каждой подписи забирал обратно. Из деревни пришли за своим, в сенях набилось человек тридцать, а кому не хватило места, стояли на крыльце под моросью.