Овраг прошли быстро — дно сухое, поросшее кустарником. Вот и огороды. Пахнет капустой и прелой картошкой. Вдалеке — силуэты домов. В одном, крайнем, светится окно. Но нам не туда — дом полковника второй с краю, с верандой и высокой крышей.

Я подал сигнал: разделяемся. Питон, Ведьма и Хлоп остаются у огородов — перекроют пути отхода и подстрахуют. Остальные — со мной.

Подбираемся к дому полковника. Забор — штакетник, невысокий. Бес одним движением перемахнул, за ним я, Белка, Лютый, Док и Оса. Кикимор уже внутри — я краем глаза заметил, как он скользнул к сараю.

Двор чистый, ухоженный. Слева — летняя кухня, там горит свет. Справа — гараж. По центру — дом, два этажа, крыльцо с коваными перилами. У ворот — двое часовых. Они разговаривают вполголоса, курят. У одного автомат на груди, у второго пистолет в кобуре.

Расслабились, твари.

Я кивнул Белке. Она бесшумно достала пистолет с глушителем. Выстрел — мягкий щелчок, и часовой с автоматом хватается за шею, валится на землю. Второй, с пистолетом, не успевает даже крикнуть — Белка резко направляет ствол на него и пуля входит точно в висок. Оба падают почти синхронно, без звука.

Кикимор уже рядом, помогает убрать тела за кусты.

Я прислушался. В летней кухне — говор, смех. Двое. Надо их тоже.

— Оса, Питон, — шепчу. — Ваши. Очень тихо.

Они уходят. Через минуту возвращаются. Оса вытирает нож о штанину.

— Готово, — шепчет. — Спали как младенцы. Теперь спят вечно.

Дом. Нам внутрь. Окно на первом этаже приоткрыто — проветривали, дураки. Бес накинул скрыт на всех — артефакт, который прячет нашу ауру и приглушает звук. Я чувствую легкое покалывание в висках — это он работает.

Забираюсь внутрь первым. Осторожно, без скрипа. Приземляюсь на пол, сразу в сторону — за штору. Комната — гостиная, с креслами, столом, телевизором. Свет не горит, но из коридора пробивается желтая полоска.

Остальные лезут за мной. Белка, Лютый, Док. Бес остался снаружи — прикроет, если что.

Достаю нож. Нож — старый друг, клинок из сплава, не бликует даже в лунном свете. Рукоять обмотана кожей, лежит в ладони как родной.

Идем по коридору. Наши шаги — ни звука. Скрыт прячет все — шорохи, запахи, даже тепло. Со стороны мы — призраки.

Дверь на втором этаже открыта. Оттуда — голоса. Говорят по-русски, но с сильным акцентом…

— Ага, гуд, — сказал Франтишек, пародируя майора. Скосил глаза на Густава, тот сидел красный, с усами, коньяк в рукав пролил. — Пойду, прижгу парочку русских пленных. Лучше уж к ним, чем с вами тут тухнуть.

Он хохотнул. Якуб, его брат, тоже ухмыльнулся. Густав не понял шутки, но обозначил высокомерный кивок.

Франтишек поднялся. Стул скрипнул по половицам. Он сделал шаг к двери, второй.

И замер.

Потому что я вышел из скрыта.

Не специально — воздух заколыхался, когда Бес чуть ослабил артефакт. Совсем чуть-чуть, на долю секунды. Но Франтишек был старый волк. Он уловил это движение краем глаза — шевеление тени, где тени быть не должно.

Он резко обернулся.

И все, что он увидел в последние секунды жизни, — это картина маслом.

Первым он заметил Густава. Майор сидел за столом, все еще с бокалом в руке, но из его горла била алая струя. Тонкая, но сильная, как из крана, который забыли закрыть. Кровь заливала белую рубашку, скатерть, брызгала на бутылки. Густав открывал рот, как выброшенная на берег рыба, но вместо слов оттуда вылетали пузыри. Хрип. Бульканье. Горло было перерезано от уха до уха — аккуратно, профессионально.

Белка стояла рядом с майором, все еще с ножом в руке, и ее лицо не выражало ровным счетом ничего.

Потом Франтишек перевел взгляд на брата. Якуб сидел на своем месте, но его голова была неестественно откинута назад, а изо рта текла темная, почти черная кровь. Кто-то — я потом узнал, что это был Док — перерезал ему горло еще до того, как Якуб успел вдохнуть. Но Док всегда любил работать с душой. Он не просто перерезал, он вошел в шею под углом, так, чтобы артерия лопнула, но трахея осталась целой. Поэтому Якуб еще булькал. Булькал громко, мерзко, как засорившийся унитаз. Его пальцы скребли по столу, но тело уже не слушалось.

Франтишек хотел закричать. Он открыл рот, набрал воздуху в легкие — но воздуха не хватило.

Потому что в следующее мгновение что-то холодное коснулось его. Холодное вошло в тело. Легко, как нож в масло. Проскользнуло между ребер, не задев кость — я знал, как бить и куда. Франтишек почувствовал, как клинок проткнул кожу, мышцы, скользнул дальше.

Он еще успел понять, что это нож.

И что этот нож — внутри него.

А потом я провернул лезвие. Чуть-чуть, на пол-оборота. Чтобы все сделать наверняка. Чтобы никакой лекарь, даже если они здесь будут, не собрал.

Франтишек хотел закричать. Загорланить, заорать, разбудить весь поселок. Но крик застрял где-то в горле — вместе с воздухом, вместе с кровью, которая хлынула в легкие от разорванного сердца. Он открыл рот, но оттуда вырвался только тихий, жалкий выдох.

И в этот момент его рот накрыла ладонь.

Чужая. Шершавая. Пахнущая порохом и кожей. Это Лютый подскочил сбоку — быстрее, чем я ожидал. Он прижал ладонь к лицу Франтишека так сильно, что у того хрустнула челюсть. Пальцы вцепились в щеки, закрыли нос, закрыли рот. Ни звука. Ни всхлипа. Только сдавленное мычание, которое не вырвалось бы даже за закрытой дверью.

Франтишек дернулся. Один раз. Рвано, по-животному. Его руки взметнулись к груди — к ножу, который торчал из него, — но я перехватил их раньше. Взял за запястья, сжал. Док когда-то учил — умирающий всегда тянется к ране. Это инстинкт. Надо просто не дать ему выдернуть клинок, потому что тогда кровь пойдет быстрее, и он сможет крикнуть.

Глаза Франтишека расширились. В них был страх. Чистый, животный, без примеси злости или ненависти. Только страх. Он смотрел на меня — я был прямо перед ним, сантиметрах в двадцати, — и не верил. Не мог поверить, что какой-то непонятный человек, пришедший к нему незванным, убивает его прямо здесь, в его доме, в его кресле. В месте, которое должно было быть безопасным

Я смотрел в ответ. Спокойно. Без ненависти. Без жалости.

— Тихо, — сказал я. Шепотом. Потому что не хотел, чтобы кто-то услышал даже через стены. — Все уже, полковник. Спи.

Он попытался что-то сказать. Губы шевелились под ладонью Лютого, но слова не складывались. Язык уже не слушался — сердце перестало качать кровь в мозг, и тело отключалось система за системой.

Ноги подкосились первыми. Франтишек осел на пол, увлекая меня за собой — я не отпускал нож, провернул еще раз, уже на выходе. Выдернул клинок резко, под углом, чтобы забрызгать меньше. Крови почти не было — сердце уже не билось.

Он упал лицом вниз.

Лютый убрал ладонь. Франтишек не дышал. Вообще никак. Только лужа под ним расползалась — моча, а не кровь. Не успел ни в туалет сходить, ни испугаться по-настоящему.

Минута тишины. Я прислушался — нет ли шума, криков, топота. Тихо. В доме — только капает из раковины где-то на кухне, да за окном сверчки.

— Чисто, — прошептала Белка, вытирая нож о штанину Густава. — Майор готов.

— И этот, — Док кивнул на Якуба.

Тот уже не булькал. Просто сидел с открытыми глазами, с расползающимся пятном крови на груди.

— Грабовски, — я посмотрел на тело полковника.

Никто из моих даже не спросил, жив ли он. Они видели мой удар. И доверяли.

Я наклонился, прижал пальцы к сонной артерии на шее Франтишека. Ноль. Пульса нет.

— Все, — сказал я. — Работа сделана. Уходим. Обойдется разведка без пленника — тащить его на себе десяток километров до точки сбора я не намерен, как и рисковать группой. Бес уже на улице проверяет периметр. Остальные разбежались. Быстро собираем трофеи — личное оружие, бумаги, небольшой планшет Густава и Франтишека —начальству отдадим.

Выходим так же через окно. Лютый страховал выход. Оса вылезла первой, за ней Док, Ведьма. Я пропустил Белку вперед, последним оглядел комнату.