По ночам одиночки бомбили переправы, за две недели трижды, и один раз положили серию в лёд метрах в двухстах от понтонного. Один такой прошёл прямо над нашим полем, зенитчики били по звуку и мимо, а утром Пахомыч снял с крыши хутора две расколотые черепицы.

Днём над плацдармом стали появляться пары, которых в ноябре тут не было ни разу. Так себя ведут, когда ждут удара и не знают, в какой день он будет. В готовности сидеть при восемнадцати градусах мороза оказалось хуже, чем летать. В кабине выстывало всё: ручка, борта, привязные ремни. Через двадцать минут пальцы в перчатках переставали чувствовать кнопку, и дежурное звено грелось у подогревателя по очереди.

Рыжий в эти дни завёл манеру спать в капонире в куче чехлов, которые технари сваливают у стенки. Его оттуда выгоняли, он возвращался, а к общей своей куче у землянки оружейников приволок замёрзшую перчатку и положил её отдельно, шагах в двух от прочего.

Двадцать второго подняли весь полк. Задачу Батя ставил с подножки полуторки, коротко и без бумаги. Войска на плацдарме накапливались третью неделю, стояли в перелесках, в оврагах и под сетями, прятались они плохо.

‐ Идём всем полком. Первая внизу, полторы тысячи. Вторая на двух с половиной. Третья наверх на четыре. Соколов, низ твой.

‐ Понял.

‐ За передний край не ходить. — Он подождал, пока я подниму глаза, и повторил: — За передний край не ходить. Тебя это касается в первую очередь.

Взлетали по эскадрильям двадцать две машины, и сбор над бором занял восемь минут. Солнце всё это время стояло низко на юге над самыми верхушками и на развороте влево било прямо в лицо. Приходилось пригибаться в кабине, чтобы оно ушло за верхний переплёт фонаря, и всё равно потом с полминуты в глазах плавали пятна. Снег на нашей стороне лежал чистый, а за рекой был исчёркан колеями до серости, и у переправ по льду темнели заплаты полыней, оставшиеся от ночной работы.

Над плацдармом ходили кругами. Внизу по дорогам тянулись обозы, перед понтонными стояла очередь, и она подавалась вперёд короткими толчками: на въезде пропускали по одной. Двадцать минут ничего не происходило. Артём висел у меня за правым крылом, Кузьмин со своей парой прижимался к реке, а звено Петра шло левее и выше на полтораста метров.

‐ «Кама», я «Липа». С запада на малой идут ударные, счётом до десяти. Прикрытие выше них.

Голос у станции был всё тот же немолодой и с длинными паузами. Я развернул низ навстречу и пошёл со снижением. Искать на фоне снега проще, чем над землёй: тень идёт рядом с машиной и выдаёт её.

‐ Первый, у дороги. Вдоль просеки идут, — доложил Ремизов.

‐ Шестой, прикрытие на себя.

‐ На себя, — повторил Косых.

Их было восемь. Шли они над самой просекой метрах на пятидесяти, растянувшись двумя четвёрками, и под брюхом у каждого висело по бомбе. Выше и сзади тысячах на двух тащилась четвёрка прикрытия. Она нас не видела, потому что мы шли от солнца. Зимой оно низкое и весь день стоит в южной стороне, надо только, чтоб немец шёл удобным курсом.

‐ Атакуем ударных. Второй, за мной.

Крайнего справа я взял с полутораста метров с небольшим доворотом и дал длинную. От него отлетел то ли кусок капота то ли щиток, он вильнул, вывалил бомбу под себя и потянул назад на запад, оставляя редкий белый след. Догонять я не стал.

Строй у них после этого рассыпался. Бомбы попадали куда попало, не доходя до переправ, и по полю встали чёрные взрывы, а снег вокруг них разлетелся и лёг грязными пятнами. Двое рванули вверх и попали к Опарину, который к тому времени уже взялся за них всей своей серединой. Кузьмин свалил одного над самой просекой. Наверху у Юдина тоже было чем заняться, и в эфире стало шумно.

Остальные потянули на запад бреющим. Я довернул за ними, выбрал крайнего слева. Он не сбросил бомбу. Не успел, не сообразил или заело держатель, но бомба у него так и висела, и из-за нее он терял скорость. Ушёл вправо от просеки на дорогу с тополями и прижался к самой земле.

Я пошёл за ним. Тополя мелькали справа, между ними стояли столбы с оборванными проводами, дорога шла прямо, и с каждой секундой расстояние между нами таяло. Он держался метрах на двадцати, я метрах на десяти выше и чуть правее, чтобы не влезать в его струю.

‐ Первый, сверху пара, — Артём говорил ровно, как всегда, когда торопился. — Далеко ещё.

‐ Вижу. Прикрой.

Первую очередь я дал длинную и промазал. Взял упреждение по привычке, а он в эту секунду качнулся влево, обходя костёл на бугре, и трассы ушли перед его носом в снег. Я подобрал газ и дал ему подойти к прицелу самому. Кольцо он заполнил не сразу: сначала размах влезал целиком и с запасом, потом впритирку, потом перестал помещаться, и это значило, что ближе подходить некуда.

Вторую очередь я дал короткую. Под капотом у него задымилось, и на моё стекло плеснуло маслом. Он завалил машину на левое крыло, потянул к полю за дорогой и на выходе чиркнул плоскостью снег.

Дальше смотреть было особенно не на что. Его перевернуло через нос, куски разлетелись по полю метров на сто, и бомба сработала уже потом, когда от машины ничего целого не осталось. Чёрное пятно на снегу вышло длинное и косое. Я запомнил его вместе с костёлом и мостиком через канаву, чтобы было что доложить, и только после этого посмотрел на часы и на землю под собой.

Земля была чужая. Передний край остался позади, впереди по курсу лежало ровное поле с ветряком, и от него в мою сторону уже потянулись трассеры, редкие и с виду медленные. Я отвернул с набором, и Артём пристроился раньше, чем я договорил команду.

Собрались над излучиной. Кузьмин привёл своих в полном составе, Косых доложил, что верхних они держали и вниз не пустили ни одного, а у Бурцева оказалась перебита антенна и распорото полотно на руле поворота. Он этого не заметил и узнал уже на земле, от Заболотного, который встретил его у капонира с палкой в руке и первым делом полез смотреть хвост.

‐ «Кама», ваш упал у костёла за передним краем, наблюдали с земли, — «Липа» помолчала. — И тот, что у просеки, тоже видели.

Садились по одному. Полосу к тому времени раскатали до наста, и на пробеге машину слегка водило, а на рулении приходилось поддавать газу. Полк привёз три сбитых и ни одной потери. Юдин наверху продержал прикрытие весь бой, вниз его не отпустил, и в разборе Батя упомянул это в первую очередь. Разбор он проводил у крыла моей машины.

‐ Двадцать две машины, сорок восемь минут, три сбитых: Кузьмин, Опарин, Соколов. Переправы целы, потерь нет. И один комэск, который увёл низ на семь километров за передний край. Кто вёл низ, пока ты его догонял?

‐ Воронов.

‐ Воронов, — согласился Батя. — У Воронова своё звено. Взял и вернулся. Не потом. Сразу.

Пётр стоял рядом, смотрел в снег и молчал, а когда Батя ушёл к КП, объяснил вполголоса, что низ он вёл ровно четыре минуты и за это время успел дважды подумать, куда меня понесло.

‐ Он с бомбой шёл.

— Так и я про то же, — Пётр наконец поднял на меня глаза. — С бомбой он тебе куда денется.

Клава пришла к машине, когда Кондрат уже открыл лючки.

‐ Сколько очередей?

‐ Три.

‐ Длинные?

‐ Первая длинная, вторая короткая. И одна впустую.

Она пересчитала оставшиеся звенья, отметила что-то себе и ушла, ничего не ответив про впустую. Про такое она вслух не говорит, но помнит долго и на следующей заправке смотрит пристально.

Второй раз подняли в пятом часу по вызову. Полчаса утюжили над плацдармом пустое небо, немец больше в тот день не появился, и садились уже в сумерках. Наст к вечеру блестел, высоту прикинуть было трудно, и Мезенцев сел с перелётом на треть полосы, а потом объяснил, что это не перелёт, а расчёт с запасом.

Подтверждение с земли пришло затемно по телефону через дивизию. Кондрат вынес банку и всю дорогу от землянки держал её за пазухой, чтобы краска не загустела на морозе. Место на борту он обмыл бензином и подождал, пока просохнет.

Кисточку он держит тремя пальцами и ведёт в три приёма: два луча, потом ещё два, потом нижний. Краску разводит гуще, чем надо, так что звезда получается чуть выпуклой на ощупь.