‐ Вперёд уходит половина. Двенадцать машин и я. Механиков по одному на две. Барахла берём сколько влезет в два Ли-2. Объясняю сейчас, чтоб потом ко мне никто не шёл.

‐ А остальные? — Голубь стоял у притолоки.

‐ Остальные сидят тут и ждут, пока просохнет. Кому не нравится, пусть обижается молча.

Список он читал по фанерке. Мы с Артёмом, Голубь с Мезенцевым, Кузьмин с Лапшиным, Аркаша с Тюриным, Пётр с Гавриловым. Двенадцатым шёл сержант из третьей эскадрильи, которого приткнули Бате в ведомые.

Улетели девятого, в единственное окно за ту неделю. Шли низко под кромкой над землёй, которая вся блестела. Дороги угадывались по застрявшим на них машинам.

Площадку нам выбрали на длинном взгорке, рядом шла старая каменная дорога. По ней рулили, с неё же выходили на разбег, сворачивая на грунт в последний момент. Немцы поле портить не стали, зато взорвали водокачку и мост ниже села.

Кондрат прилетел вторым Ли-2 вместе с Клавой, её девчатами, ящиками и Ковригиным. Вылез побледневший и первые полчаса сидел, глядя в одну точку.

‐ Второй раз, командир, меня в этой американской бочке возят.

‐ Так ты не смотри в окно. И вообще, «бочку» эту как раз наши и делали.

‐ Все равно чувствуется, что не свое. А, ладно… — он махнул рукой и опустил голову, пытаясь отдышаться.

Бензин в бочках привезли эти же «дугласы», с этого началась морока на две недели вперёд. Свой заправщик стоял в ста километрах позади. Возили вёдрами и цедили через замшу.

Спиридоныча не было четыре дня. Кормились у танкистов, стоявших в селе, и я до сих пор помню тамошнюю кашу. На четвёртый день пришли наши грузовики, и первым с подножки слез Спиридоныч в своей засаленной телогрейке, следом свели меринка, у которого дрожали ноги.

‐ Где кухня?

‐ В Ольшанке, в канаве. Вытащим.

Вытянули её через сутки трактором, взятым у ремонтников за две банки тушёнки. Ужин в тот вечер был самый обыкновенный, но мы ели его молча, и почти все взяли немного добавки. Патрона привезли той же машиной. Он обошёл выгон по кругу и к вечеру занял себе место под навесом, где чинили плоскости.

С двенадцатого началась работа, ради которой нас сюда и посадили. Танки стояли впереди без горючего. Дорог не было, и им всё везли по воздуху: «дугласы» садились на площадку у Весёлого Кута, километрах в шестидесяти западнее нас, разгружались за полчаса и уходили обратно. Площадка была короткая с балкой по одну сторону. Немец про неё знал.

Батя ставил задачу коротко.

‐ Шестёрка. Висите над точкой всё время, пока они там. Не гоняться, вниз всем сразу не рваться. Ведёт Соколов.

Поднялись в девять двадцать, и через двадцать три минуты я увидел площадку сверху: полоса среди чёрного поля, три «дугласа» на земле и цепочка людей от них к дороге. Бочки катили вручную. У края поля их перегружали на волокуши из жердей, а брошенные подводы стояли вдоль дороги одна за другой, севшие по ступицу.

‐ Кама, я первый. Стали над точкой. Третий, ваш ярус тысяча восемьсот. Зимин, мы с вами внизу.

Я развёл нас так, чтобы кто-нибудь всё время смотрел на запад, и мы принялись ходить над этим пятачком по одной и той же кривой. Двадцать минут ничего не происходило. Потом подал голос «Граб».

‐ Кама, я Граб. С запада на вас четверо. Идут низко.

Низко означало, что нападать они не собираются. Их задача пройтись по земле, и я знал, во что превратится площадка, если они по ней пройдут: три машины с полными баками и люди с бочками на открытом месте.

‐ Понял. Третий, держи верх, что бы ни было. Второй, за мной.

Я пошёл вниз с разворотом, чтобы выйти им во фланг. «Худые» шли парами метрах на ста, и первую пару я взял в прицел раньше, чем они меня заметили. Дистанция ложилась скверно: я был выше и сзади под большим углом и не был особо уверен в упреждении. Дал длинную с трёхсот и промазал. Он рванул вверх и влево, ведомый за ним, и вот это было хорошо, потому что наверху поджидал Кузьмин. Вторая пара продолжала идти на площадку.

‐ Зимин, вторая пара твоя. Бей переднего!

Аркаша был правее и выше меня на полторы сотни, и он свалился на них почти отвесно. Я в тот момент выходил из своей атаки с набором и видел всё боком: как он подошёл сзади снизу метров на восемьдесят, дал короткую очередь. У переднего от левой плоскости отлетела панель и пошла кувыркаться. Тот завалился на крыло, ударился о землю плашмя и растёкся огнём по стерне метров на сто.

Тюрин при этом остался, где стоял. Не полез вниз за вторым, не потянулся вверх за первой парой. Я это отметил и промолчал. Кузьмин достал первого ведущего сверху, и тот уходил на запад с чёрной струёй от мотора. Гнаться за уцелевшей тройкой я не стал: «дугласы» ещё стояли, и бочки ещё катили.

Мы отходили над площадкой ещё двадцать минут. Транспортники поднялись один за другим, вытягиваясь у самой границы полосы. Последний прошёл над балкой так низко, что я решил, там он и останется.

‐ Кама, я Вьюк. Спасибо, ребята.

Голос был немолодой и очень усталый. Домой пришли все. Аркаша вылез, снял шлемофон и стоял, пока Кондрат не подошёл и не спросил, чего он ждёт. Тогда он пошёл к Тюрину и говорил ему что-то минут пять, а тот слушал и смотрел в сторону. Подтверждение пришло на второй день бумагой от танкистов, и Батя её читал вслух, чего обычно не делал.

Пятнадцатого и шестнадцатого лил дождь, и вот тут стало по-настоящему тошно: с юго-запада шли сводки одна лучше другой, а мы сидели по хатам.

Хозяйка, у которой стояли мы с Артёмом и Петром, была старуха лет семидесяти, сухая, с прямой спиной. Мужиков в доме не осталось. По вечерам она варила взвар и доставала сушёные груши из холщового мешочка, отсчитывая по штуке. Артём попросил ещё одну. Она объяснила, что это не её, а невесткино, вот та вернётся, у нее и спрашивать.

Шестнадцатого я сидел у окна и рисовал. Бумагу выдал Ковригин: пачку старых бланков, чистых с оборота. Взял он за неё заголовок для боевого листка и потребовал, чтобы там непременно был танк.

Сначала я нарисовал «Ласточку» с хвоста, как её видно от капонира. Потом Кондрата у неё на плоскости, и он вышел похоже, особенно спина. Потом взялся за третий лист и минут через десять обнаружил, что рисую дом.

Он был обыкновенный. Пять окон по фасаду, крыльцо сбоку, наличники, за домом сарай, а перед домом забор из штакетника, какого тут никто не ставил.

Я отложил карандаш и стал считать. Оставался год с небольшим. Крупные события я помнил: летом будет Белоруссия, дальше пойдёт Польша. Когда возьмут Одессу, весной или летом, в каком месяце, вспомнить не мог.

Год с небольшим. За полтора года до того дня я не умел ничего, кроме как держаться за ручку и не потерять ведущего, так что срок выходил немаленький. И тут до меня дошло, что впервые за всё это время я думаю не про завтрашний вылет.

Если доживу, то куда? Дом у Кольки Соколова был, и мать, я ей полтора года писал письма, ни разу её не видев. Приехать к женщине, которая ждёт сына, и стоять у неё в сенях. Об этом думать не хотелось, хоть такая картина и представлялась неизбежной.

В авиации остаться, пожалуй, стоило. Инструктором где-нибудь в тёплом месте, чтобы курсанты приходили такие же, каким пришёл сюда Артём, и чтобы их после шести недель никуда не отправляли.

‐ Ты крыльцо не туда поставил.

Пётр стоял за спиной с кружкой и смотрел на лист.

‐ Почему не туда?

‐ У тебя оно на закат. Зимой с той стороны наметает, будешь каждое утро откапываться. Крыльцо на юг ставят, если есть возможность.

Он сел на лавку и стал объяснять про пятистенок: где идёт капитальная стена, почему у отца на Придаче сарай стоял отдельно, и как это было неудобно всем, кроме отца.

‐ Ты нарисуй нормально, я Маше пошлю. Она такое любит.

Кузьмин слушал с другого конца лавки, где чинил перчатку, и в какой-то момент поднял голову.

‐ Вы бы это дело бросили.

‐ Какое?

‐ Дома строить. — Он перекусил нитку зубами. — Порадуешься, а потом вдвое горше.