Те заполошно переглянулись и рванули к своим койкам, на ходу стягивая с себя одежду.

Я, признаться, едва не рванул вместе с ними, больно уж голос у Анны был командирский. Мне этому еще учиться и учиться. Вот теперь я понимаю, за что ей дали сержанта. Такую речь толкнуть не каждый сможет. Еще и таким тоном, что ему хочется подчиниться.

— И как я тебе? — игриво поправила она локон.

— Жжешь, мать, не по-детски. Чуть сам не обделался.

— Учись, курсант, генералом станешь. Хотя, зачем это тебе — ты ж будущий канцлер, Ваше Сиятельство. Кстати, команда «Ложись» мне очень нравится. Надеюсь скоро ее услышать от тебя.

— Э-эм…

— Равняйсь! Смирна. Равнение на середину!!! По команде «Равняйсь» все, кроме правофлангового военнослужащего, поворачивают голову направо (правое ухо выше левого, подбородок приподнят) и выравниваются так, чтобы каждый видел грудь четвёртого человека, считая себя первым. Грудь, ясно⁈ В вашем случае, грудь соседки. Даже если ее у нее нет!!! Чего заревела, дура? Это армия, воин, нет сисек, значит сделаем. Сдохнем, но сделаем. И поверь мне, тебе будет легче бежать без них, чем вон той буренке с четвертым размером.

— У меня третий!!!

— Разговорчики в строю! Еще слово, и так дам по сиськам, что они увеличатся до четвертого.

Господин сержант Романов, Первое отделение воздуха академии военно-магических войск построено. Принимайте пополнение.

— Вольно, — скомандовал я, оглядывая шеренгу красавиц.

Ну да, все девчушки как на подбор — красивые, румяные, полуодетые. Глаз радуется до такой степени, что ощущается волнение в ненужных сейчас местах.

— Меня зовут Владимир Федорович Романов, военный позывной «Деспот», — вышел я на середину и встал напротив застывшего строя. — Как видите, я уже сержант и звание получил еще до поступления в академию. Многие из вас меня знают, а кто-то наверняка слышал. У меня есть ваши личные дела, но с ними я ознакомлюсь позже. В общем, буду краток — давайте жить дружно. В академии, как и в армии, зачет всегда по последнему. Так вот, сразу предупреждаю — этот последний, если не сдаст зачет, познакомится с некоторыми воспитательными методами, не одобренными в Российской империи, но одобренными в армии, которая закрывает на это глаза.

Драть меня будут за косяки каждой из вас — то есть, девятнадцать раз. А я этого не люблю, поэтому, сразу после того, как выдерут меня, я начну драть вас — жестко и без вазелина, в особо извращенной форме. Это вы отвечаете каждая за себя, а я отвечаю за всех. Пугать не хочу — тут вас и без меня напугают, поэтому говорю как есть.

В утешение скажу, что если мы все станем одной большой семьей, то в обиду никого из вас не дам и за каждую горло любому перегрызу. А я могу, уж вы поверьте. Рядовая Скуратова.

— Я, — вышла вперед Ника.

— Организуй какую-нибудь занавеску, за которой они смогут переодеваться, в углу комнаты. Я не зверь, пусть привыкают постепенно. Но лучше бы без этого — старые привычки надо ломать. И чем быстрей, тем лучше.

— Сделаем, — кивнула она.

— Вольно. Свободны, а я пошел. Меня в деканат вызывают, –увидел я на планшете сообщение от Саши Пушкиной, которая срочно требовала явиться к ней в пост… кхм, на ковер. Надеюсь, он будет мягким.

Развернувшись, я вышел, а следом за мной выскользнула и Болконская.

— Сочувствую тебе, — сказала она, идя рядом. — Один в девчачьем коллективе — это тяжко. У каждой своя история, каждая мнит себя принцессой или герцогиней. Да они тут такие и есть, но это им будет лишь мешать. Хорошо, что ты князь из древнего и влиятельного рода — значит, прогнуть тебя авторитетом семьи никто из них не сможет. Иначе сожрали бы.

— А ты как справляешься? Ты ж, не в обиду будет сказано, из провинциалок.

— Так у меня в отделении всяких графинь да принцесс нет. Баронессы, в основном, да пять дворянок. Ну, и авторитет, конечно же, важен. Я в первый год учебы жилы так рвала, чтобы подняться, что от усталости к вечеру просто отключалась. Сейчас уже нормально — втянулась, да и механизм уже отлаженный, хорошо работает сам по себе. Тебе с этим еще предстоит столкнуться. Правда, тебе и в этом проще — у тебя уже есть поддержка внутри отделения. И посмотрев на них, понимаю, что они сами вправят мозги любой, кто пойдет против тебя. Ладно, я пошла к себе. Не забудь, вечером собираемся у меня! Завтра так посидеть уже не получится.

Развернувшись, она пошла наверх, виляя бедрами, точно зная, что я на нее смотрю. А я и смотрел — чего ж нет-то? Девушка она красивая, у нас с ней все было. А то, что продолжать с ней играть в чувства я не собираюсь, это другое. У меня, вон, три красотки только и ждут… М-да, казарма. Чую, долго они будут ждать.

Я вышел из казармы и прищурился. Солнце уже поднялось над крышей столовой, но светило как-то по-осеннему — низко, бело, без тепла. Рязанский день пах прелой листвой, машинным маслом и чем-то ещё, что я уже успел назвать «академическим» — смесью озона, казённого мыла и чужого пота.

За спиной осталась казарма. Серое бетонное здание с узкими окнами, где мы, новобранцы, заняли места всего несколько часов назад. И всё же — странное дело. Я шёл по дорожке, и мне казалось, что я знаю здесь каждый камень. Я здесь всего полдня, но моё тело, моя спина, мой шаг — всё было так, будто я отшагал по этим плитам не один год.

Выправка. Военные говорят, что она либо есть, либо её нет. Мне повезло — она была. Я не знал, откуда. Может, от отца, который пять лет отслужил в пехоте. Может, от бабушки, полковника спецназа. А может, просто потому, что я всегда знал — если уж куда-то идти, то так, чтобы смотрели и не смеялись.

Спина прямая, плечи развёрнуты, голова поднята ровно настолько, чтобы видеть горизонт, но не казаться заносчивым. Руки — чуть согнуты в локтях, кулаки сжаты, но без напряжения. Ноги шагают размеренно, с носка на пятку, не шаркая. Все четко по уставу.

Мимо бегали курсанты. Тех, кто поступил еще в прошлом году — их сразу видно. Они уже не суетятся, но ещё не расслабились. Бегут чётко, строем, под команды сержантов. Их форма уже выцвела на плечах и под мышками, ботинки разношены, ремни сидят как влитые. Они не смотрят по сторонам, только вперёд, на спину впереди бегущего. Занятия еще не начались, но кто-то уже тренируется.

А вот новенькие — такие же, как я, только без погон и без выправки. Они только что прибыли, некоторые даже ещё не получили форму. Бегают в гражданском — цветастые платья, джинсы, кроссовки. Сбиваются в кучки, глазеют по сторонам, тычут пальцами в здания. Один чуть не врезался в столб, потому что разглядывал шпиль главного корпуса. Другой остановился посреди плаца, чтобы завязать шнурок, и едва не получил от пробегавшего мимо сержанта.

Я усмехнулся про себя. Ещё утром я был таким же. А сейчас — уже нет.

Главное здание академии появилось из-за поворота внезапно — огромное, краснокирпичное, с барельефом императора Алексея над входом. Я видел его сегодня утром, когда нас инициировали на плацу, но тогда оно казалось просто фоном. А сейчас — целью. Потому что именно туда меня вызвали.

Причина? Я не знал. Честно — ни малейшего понятия. Но подозревал. Александра Пушкина — архимаг, преподаватель артефакторики, женщина с уставшими глазами и взрывным характером — была для меня не просто преподавателем. Она была… возможной невестой. Так мы решили ещё до моего поступления. Так сказала мне мама, когда я уезжал: «Ты там присмотрись к Пушкиной. Она девка серьезная. Если понравитесь друг другу — будет тебе счастье». Ну да, ее ж подруга — как не попросить за нее.

Я тогда отмахнулся — мол, сами разберемся. А сейчас, когда она смотрела на меня на инициации — долго, пристально, с каким-то странным выражением — я понял, что отмахнулся рано.

Она была красивой. Не плакатной, не кукольной, а той красотой, которая проступает через усталость, через строгий пучок на затылке, через тёмные круги под глазами. Она была выше меня на полголовы, и это бесило. Но ещё больше бесило то, что я не мог перестать думать о ней с того момента, как увидел сегодня.