Ну да, я подло давил авторитетом в надежде, что он одумается, поймет, что шансов у него нет, извинится как следует, заплатит виру — и мы разойдемся. Убивать его мне все же не хотелось.

Он отшатнулся, потирая запястье. Глаза у него были мокрые — не то от боли, не то от обиды. Мне стало его почти жалко. Почти.

— Ты думаешь, раз ты Романов, то тебе все можно? — спросил он срывающимся голосом. — Думаешь, ты неприкасаемый?

— Нет, — ответил я честно. — Я знаю, что я сильнее тебя. И что ты полез в драку, будучи слабаком. И теперь не знаешь, как выкрутиться, потому что твоя гордость не дает тебе сдаться, а твои силы не дают тебе победить. Признай хотя бы это, Вася. Признай, извинись, и я уйду. Дуэль будет закончена. Никто не умер.

Он молчал. Стоял, опустив голову, тяжело дышал. Потом поднял глаза.

И я увидел там то, чего не ожидал.

Бешенство. Чистое, дикое, неразумное бешенство.

— Я убью тебя, — сказал он тихо. Так тихо, что я едва расслышал.

— Что?

— Я убью тебя, Романов, — повторил он громче. — Ты слышишь? Я убью тебя. Ты думаешь, что ты крутой? Думаешь, что магией владеешь? А я нашел такое заклинание, которое ты даже не представляешь. Меня за него из Академии и выгнали, потому что оно запретное. Но я выучил. Я выучил его, Романов. И сейчас ты его увидишь.

Я нахмурился. Запретное заклинание? Это уже интереснее. Хотя, судя по тому, что он показывал до этого, его «запретное заклинание» вряд ли окажется чем-то серьезным. Но все равно — лучше перестраховаться.

— Вася, остановись, — сказал я серьезно. — Если ты применишь запретную магию на дуэли, то это уже не дуэль, а преступление. Тебя схоронят так глубоко, что твой папа-хранитель не найдет.

— Мне плевать! — заорал он, и в этом крике была такая отчаянная, такая детская злость, что я на секунду увидел в нем не противника, а просто испуганного мальчишку, который заигрался и теперь не знает, как слезть с дерева. — Мне все равно! Ты унизил меня перед всеми! Ты… ты…

Он начал плести заклинание. И тут я напрягся по-настоящему.

Потому что, несмотря на всю его бездарность, это плетение было… странным. Оно было сложным. Слишком сложным для такого, как Головин. Я видел, как он путается в знаках, как пальцы его выписывают не те линии, как магия вокруг него пульсирует неровно, опасными всплесками. Это было все равно что наблюдать за ребенком, который пытается управлять грузовиком. Он не справлялся. Но энергии вокруг него накапливалось все больше.

Синие искры заплясали между его ладонями. Воздух запах озоном — резко, неприятно. У Головина загорелся край рукава, но он не заметил. Он шептал, бормотал, срывался и начинал заново. Глаза его были безумными.

— Плеть Гневного Ветра, — узнал я, и мне стало не по себе. Он же огневик — куда в магию воздуха-то полез⁈

Это действительно было запретное заклинание. Не то чтобы особо сильное — для мага моего уровня оно не представляло опасности. Но для обычного человека, для мага-ученика… Оно убивало. Мгновенно. Электрический разряд, усиленный акустической волной — сердце останавливалось, даже если ты был в броне. От него не было защиты, оно проникало через любой щит, воздействуя сразу на внутренние органы. Применять его на дуэли считалось бесчестным, даже если она идет на смерть.

Но он собирался применить его на дуэли. На глазах у сотен людей. То есть, он реально решил меня убить, даже если после этого мало того, что будет опозорен, так еще и за нарушение правил сядет, и надолго?

— Вася, ты охренел? — спросил я, и в голосе моем прорезался металл. — Ты понимаешь, что ты делаешь?

— Я убью тебя! — закричал он в ответ. — Ты слышишь, Романов? УБЬЮ! У нас дуэль до смерти, и мне за это ничего не будет!!!

Сгусток белого света пульсировал между его ладонями. Он рос, становился ярче, горячее. Я чувствовал жар даже на расстоянии. Головин уже не контролировал его — он просто держал этот сгусток, как гранату без чеки, и смотрел на меня с таким выражением, будто уже праздновал победу.

— Сдурел? — я повысил голос, чтобы перекричать треск магии. — Ты убьешь не только меня! Ты и себя убьешь — твое тело не выдержит нагрузки! У тебя стабилизации нет, ты сейчас рванёшь!

— А мне все равно! — заорал он, и в его глазах блеснули слезы. — Ты меня унизил! Ты… Ты отнял у меня все!

Я хотел ответить что-то вроде: «я у тебя ничего не отнимал, ты сам дурак», но не успел. Потому что Головин вдруг замер. И выдал:

— И твоя Скуратова тоже умрет! Я убью ее после тебя! Она шлюха, Романов, и все об этом знают! Просто ты последний, кто это поймет!

Я замер.

Мир вокруг стал другим. Цвета потускнели, звуки стали далекими. Я слышал только собственное дыхание и биение сердца — ровное, спокойное. Удивительно спокойное для человека, который только что услышал то, что услышал я.

Ника. Он сказал подобную гадость про Нику.

— Повтори, — попросил я.

Голос мой звучал странно — будто чужой. Пустой.

Головин, видимо, не понял, на что наступает. Или понял, но остановиться уже не мог. Его понесло.

— Повторю! — закричал он, и сгусток в его руках замерцал еще ярче. — Она шлюха! Все мужики ее знают! А ты — рогоносец, Романов! Рогатый племянничек императора! Ох, под сколькими она успела побывать, ты бы только знал! Драли ее жестко, часто и с удовольствием.

Он хотел сказать что-то еще, но я уже не слушал. Потому что внутри меня что-то щелкнуло. Не так, как в фильмах — не «сорвало крышу», не «потемнело в глазах». Нет. Все стало наоборот слишком ясным. Слишком четким. Я видел каждую складку на его рубашке, каждую капельку пота на лбу, каждую искру, пляшущую между его пальцев. Я слышал, как бьется его сердце — часто-часто, как у загнанного кролика. Я чувствовал его магию — слабую, дерганую, нестабильную.

И я понял, что хочу, чтобы это сердце остановилось.

Не из мести. Не из злости. А просто потому что этот человек сказал про Нику то, чего не имел права говорить. Опорочить девушку просто из жалкой мести? Это слишком низко. И теперь он должен был за это заплатить. Не штрафом, не извинениями. Жизнью.

Я сделал вдох. Выдох. И двинулся.

Головин наконец стабилизировал сгусток и метнул его в меня. Криво, неточно, не глядя — он целился мне в грудь, а попал бы в левое плечо, если бы я стоял на месте.

Но меня там уже не было.

Я использовал ускорение — простейшее заклинание, доступное любому неофиту. Мир вокруг смазался в разноцветные полосы. Сгусток прошел мимо, прожёг воздух там, где я только что был, и врезался в защитный купол арены. Вспышка. Грохот. Крики зрителей.

А я уже был рядом с Головиным.

Он не успел даже испугаться. Я увидел его глаза — широко открытые, еще не понимающие, что происходит. В них было удивление. Чистое, детское удивление. И страх, который только начинал зарождаться где-то глубоко внутри, но еще не успел добраться до сознания.

— Ты проиграл, — сказал я, глядя в его расширенные зрачки.

— Пощади… — прохрипел он.

— Ты угрожал Нике.

— Я не… Я пошутил…

— Ты не шутил. Ты хотел её. И ты хотел меня уничтожить. Но у тебя ничего не вышло.

Он всхлипнул. Из глаз покатились слёзы, нос распух, губы тряслись. Он выглядел жалко — как нашкодивший щенок, который понял, что его сейчас накажут.

— Ты думаешь, что можешь угрожать мне? — сказал я. — Моей девушке? Говорить, что хочешь, не думая о последствиях?

— Я… Я больше не буду…

— Будешь. Такие, как ты, не меняются.

— Ты…

Я не дал ему закончить. Протянул руки. Взял его голову. Широко, двумя ладонями — пальцы легли на виски, большие пальцы — на затылок. Кожа его была горячей и влажной от пота. Я чувствовал, как под моими пальцами бьется пульс — быстро, панически.

Он стоял, замерев — в его глазах страх смешивался с лютой ненавистью. В них было многое — все, кроме раскаянья. А значит, передо мной сейчас не слабый аристократ, а враг. И верхом глупости было бы оставить его за спиной.

Я мог бы сделать что-то другое. Отключить его магию. Вырубить ударом. Сломать руки, чтобы больше никогда не мог колдовать. Тысяча вариантов. Милосердных. Снисходительных.