Фиг его знает, что он там шептал, но, кажется, извинялся. Нет, так-то он у меня мужик крепкий, но, видимо, события последних месяцев его здорово подкосили.

— Ты прав.

Он неохотно отстранился, сжал в руке какой-то камушек — видимо, сигнальный — и тут же через портал полезли люди с гербами рода Романовых. Причем, насколько я успел заметить, тут были только те, кто служил нам под магической клятвой о неразглашении.

Что ж, вполне логично — только утечки информации нам не хватало.

Замерев на миг, оценивая масштаб, они тут же принялись за работу. В ход пошло все — носилки, тачки, просто руки. Жители оазиса им помогали, подтаскивая все добро ближе к порталу. Через него они проходить не могли, но зато на этой стороне их помощь была неоценима.

А батя тем временем смотрел на это все и тихо обтекал. Ну да, услышать, что твой сын в теле Анубиса стал до безобразия богат — это одно дело. А вот увидеть своими глазами…

И я его прекрасно понимаю — расскажи мне кто еще месяц назад о таком, я бы рассмеялся рассказчику в лицо и посоветовал обратиться к мозгоправу.

— Иди, — кивнул я ему. — И подбери что-нибудь эдакое для наших дам. И моих тоже не забудь. А то мы потом все это будем век разгребать. Все разговоры оставим до возвращения домой.

— Д-да, конечно… — как-то растерянно кивнул он и отправился в сторону несметных сокровищ.

А я что? Я стоял, держал жезл, мысленно прикидывая, чего я такого вкусного съем, когда окажусь дома… А еще выпью чего-нибудь крепкого и завалюсь спать на сутки, не меньше. А там уже и местью можно будет заняться. Спускать такое — да я ж лопну от злости! И надеюсь, Ар Шем прав, и как только я уйду отсюда, то вернусь в свое привычное тело.

Как думаете, сколько нам понадобилось времени, чтобы все тут обчистить? Час, два? Десять? Не угадали — почти сутки. Да-да, сам в шоке! А все почему? Да потому, что тут обнаружилась целая куча залов — открытых и закрытых так, что если бы я их не чувствовал, то фиг бы нашли. Маленькие и большие, низкие и высокие — казалось, они размножаются почкованием! Думаешь, открыл один — и все. Ан нет. Обязательно в нем обнаружится еще парочка дверей.

С нашим приемным залом я просчитался — его не хватило. Как и малой приемной, как и казны, как и личных комнат. Это был полный пиздец товарищи, простите мне мой не совсем культурный. По моим скромным прикидкам, мы вытащили золота тонн сто, а может и сто пятьдесят. Откуда его было столько — не знаю. Однако то, что наша семья теперь самая богатая в мире, сомнений не вызывало.

Индийские махараджи славящиеся своими сокровищницами, по сравнению с нами нищие родственники. Мы таскали и таскали. Перекусывали на ходу, про сон забыли…

К исходу суток я уже лежал на полу, не в силах стоять, подложив под голову пару слитков золота. Батя тоже шатался, но держался до конца, и только когда последняя монетка исчезла в портале, вытер честный трудовой пот. Ну да, он, как и все остальные, работал грузчиком, потому как таскать золото не зазорно никакому аристократу.

— Все, — обессиленно опустился он рядом со мной. — Пора домой.

— Погоди. Мне еще людей освобождать. Удержишь портал?

— Да легко, — кивнул он. — У меня полный источник.

— Ну, тогда перехватывай управление.

Тяжело кряхтя, я поднялся и увидел, как желтые лучи, бьющие из моего посоха, сменяются на почти бесцветные идущие от отца.

— Сколько продержишь?

— Час точно, — прикинул он. — Может, даже больше.

— Тогда я побежал. Думаю, быстро управлюсь.

Кивнув ему, я хрустнул костями, разгоняя кровь, и потопал на выход, громко клацая когтями по полу.

— Господин, — Ар Шем ждал наверху, опираясь на посох. Сейчас он был в белом одеянии — длинном, до пят, без единого украшения. — Все собрались.

Я посмотрел на площадь. Там, между пальмами и каменными домами, стояли все жители Кара Алхета. Я не знал, сколько их — сотня? Двести? Они стояли плотно, плечом к плечу, и все тоже были в белом. Мужчины, женщины, дети. Никто не плакал, не шептался. Просто ждали.

— Люди знают о том, что произойдет? — спросил я.

— Они знали всегда, господин. Тысячу лет они знали и верили, что этот день настанет.

Я пошёл к площади, и толпа расступалась передо мной. Белые одежды, смуглые лица, глаза — чёрные, карие, серые, но все одинаково спокойные. Я видел среди них вчерашних девушек, которые прислуживали за столом. Видел погонщиков, что дрались с волками. Видел женщин, что выли над телами убитых.

Сегодня они улыбались.

В центре площади стоял каменный стол. Высокий, грубо отесанный, древний. На нём лежал свиток — свернутый трубкой, перевязанный черной лентой. Рядом — ритуальный нож. Небольшой, с рукоятью из черного дерева и лезвием, которое не блестело, а впитывало свет.

Я подошел к столу. Ар Шем остановился за спиной.

— Ты знаешь, что делать, господин?

Я посмотрел на свиток. Древнеегипетский. Иероглифы, строки, столбцы — всё как в гробницах, где я бродил вечность назад. Но сейчас я понимал. Каждый знак, каждое слово. Они складывались в голове в предложения, предложения — в заклинание. Длинное, древнее, сильное.

— Знаю, — сказал я.

Я взял свиток. Лента распалась сама, истлела в пальцах. Я развернул папирус — хрупкий, пожелтевший, но целый. И начал читать.

Голос звучал странно — не мой, не человеческий. Тот, другой, что жил теперь в груди, в горле, в каждой кости. Он выходил наружу, наполнял площадь, заставлял воздух дрожать.

— Я, пришедший из тьмы в свет, из смерти в жизнь, из времени в вечность, говорю слова, что были сказаны до начала начал…

Иероглифы плыли перед глазами, но я не сбивался. Слова лились, как вода, как песок в часах, как тысячелетия, что прошли с тех пор, как этот свиток свернули в последний раз.

— Слушайте, жившие в тени смерти. Слушайте, хранившие покой Анубиса. Слушайте те, чья служба длилась дольше, чем жизнь рек и гор. Ваше время пришло. Цепи, что держат вас в этом мире, истлели. Узы, что привязывают к камням и воде, растворились. Я, носящий лик Шакала, говорю вам — вы свободны.

По толпе прошёл вздох. Один, общий, как порыв ветра. Я поднял голову от свитка и увидел, что лица изменились. Не черты — свет. Будто кто-то зажёг лампу внутри каждого человека, и она горела ровно, тепло.

Я положил свиток на стол и взял нож.

Лезвие было холодным, но когда я сжал рукоять, оно нагрелось, будто узнало меня. Я приставил остриё к подушечке указательного пальца левой руки. Кровь выступила сразу — алая, густая, нечеловеческая.

Первый житель шагнул вперед. Женщина, молодая, с длинной косой и спокойными глазами. Она подошла, опустилась на колени.

Я протянул руку. Кровавый палец коснулся её лба, между бровей. Оставил метку — маленькую, яркую, как третий глаз.

— Иди, — сказал я.

Она улыбнулась. Широко, счастливо, как улыбаются, когда ждали этого мгновения всю жизнь. И стала растворяться. Сначала исчезли ноги — превратились в золотую пыль, которая поднялась в воздух и закружилась над площадью. Потом тело, руки, лицо. Последней исчезла улыбка.

Пыль взлетела к небу и рассеялась.

Тишина. А потом — движение. Второй житель шагнул вперед. Мужчина, пожилой, с морщинистым лицом. Встал на колени. Я коснулся его лба.

— Иди.

Улыбка. Пыль. Свет.

Третий. Четвертый. Пятый. Я перестал считать. Они шли ко мне один за другим, опускались на колени, получали метку и уходили. В золотую пыль, в свет, в свободу.

— Иди.

— Иди.

— Иди.

Каждый раз одно слово. Каждый раз — счастливое лицо. Ни страха, ни сомнения, ни сожаления. Они ждали этого тысячу лет. И я отпускал их.

Вечный мальчик лет десяти с глазами старика подошел, глядя на меня снизу вверх. Я коснулся его лба.

— Иди.

Он улыбнулся и растаял, а я сжал зубы, чтобы не заплакать.

Потому что это было правильно. Это было хорошо. И мне было больно.

Я отпускал их. Всех. Тех, кто кормил меня, поил, с кем дрался плечом к плечу против волков. Тех, кто смеялся за столом, кто носил воду из каналов, кто смотрел на меня с надеждой.