Первая ловушка ждала меня через тридцать шагов.

Я заметил ее не глазами. Просто что-то изменилось в звуке шага. Под правой ногой плита отозвалась не глухим стуком, а едва слышным клацаньем. Я замер. Огонек затрепетал от участившегося дыхания.

Секунду ничего не происходило. Потом я услышал свист — тонкий, высокий, идущий откуда-то сбоку.

Тело дернулось раньше, чем мозг успел подумать. Я упал плашмя, вжавшись лицом в холодный камень. Свист пронесся над головой, и я краем глаза увидел, как что-то длинное и острое, толщиной примерно с палец, вонзилось в противоположную стену. Дротик. Или что-то похожее.

Я лежал, чувствуя, как колотится сердце. Эфир в груди пульсировал в такт ударам. Я потратил его только на усиление тела — и это сработало. Если бы я замешкался хоть на долю секунды…

Я поднялся на четвереньки и пополз дальше. Светить огоньком вперед больше не рисковал — держал его у самой земли, чтобы видеть только следующий шаг. Плиты под руками были холодными и шершавыми. Я считал их на ощупь, стараясь не наступать, а ползти по краям, где камень казался цельным.

Вторая ловушка попалась через сотню шагов, когда коридор вдруг расширился, превратившись в зал. Я почувствовал это по тому, как изменился звук моего дыхания — оно перестало упираться в стены и ушло куда-то вверх и в стороны. Я поднял огонек повыше.

Пол передо мной был расчерчен на квадраты. Не просто трещины — настоящая шахматная доска из плит, каждая размером с крышку люка. Некоторые выглядели старыми, стертыми, другие — новее. Я бросил на ближайшую камешек, который нащупал в кармане.

Плита ухнула вниз бесшумно, провалилась, и из темноты донесся далекий плеск воды. Или не воды.

Я обошел этот квадрат по самому краю, прижимаясь спиной к стене. Огонек освещал только ближайшие плиты, и я перешагивал с одной на другую, проверяя каждую носком перед тем, как перенести вес. Дышал через раз.

Где-то на середине зала я понял, что вспотел. Пот заливал глаза, но вытереть его я не мог — руки были заняты. Я просто щурился и смотрел вниз, на эти проклятые плиты, которые хотели меня сожрать.

Времени я уже не чувствовал. Когда выбрался на противоположную сторону и снова втиснулся в узкий коридор, мне показалось, что прошла вечность. Я сел у стены, прижался затылком к камню и просто дышал.

Огонек погасил и сидел в полной темноте, слушая, как гулко бьется сердце. Тишина давила на уши, и в этой тишине я вдруг услышал шорох.

Мелкий, быстрый, где-то слева.

Я замер. Шорох повторился — будто царапанье когтей по камню. Напряг зрение, но темнота была абсолютной. Тогда я просто стал слушать.

Звук приближался. Неуверенный, рваный — кто-то маленький бежал, останавливался, снова бежал. Крыса. Точно крыса. Я слышал таких раньше, в подвалах.

Голод пришел внезапно, тупой больной волной под ложечку. Я не помнил, когда ел в последний раз. Час назад? День? Я потерял счет времени еще в первом коридоре.

Я медленно поднялся на ноги, стараясь не шуметь. Эфир послушно потек в мышцы ног, делая их быстрее, резче. Огонек зажигать не стал — света была бы только вспышка, но я потратил бы на неё драгоценную магию.

Крыса пробежала почти у самых ног. Я услышал шорох справа и бросился туда вслепую, выставив руки. Пальцы схватили что-то теплое, живое, визжащее. Крыса извернулась, вцепилась зубами мне в ладонь, но кожа, укрепленная эфиром, даже не почувствовала укуса. Я сжал пальцы — хрустнули кости.

В полной темноте я держал в руках дергающееся тельце и не знал, что делать дальше. Жрать сырым? Я никогда не пробовал. Но эфира на поджарку не хватит — огонь сожрет энергии больше, чем я потом получу с еды.

Я разорвал крысу пополам. Теплая кровь залила пальцы, и от запаха свежего мяса желудок свело судорогой. Я впился зубами в сырую плоть.

На вкус это было как… Как сырая крыса. Я жевал, давясь мелкими костями, и чувствовал, как эфир в теле откликается на еду — слабо, едва заметно, но откликается. Крыса давала силы. Чисто физические, но все же с каплей магии. Совсем незаметной, но все же.

Я съел всё, кроме шкуры и потрохов. Вытер руки о штаны и посидел еще немного, прислушиваясь. Крыс в округе больше не было. Зато была тишина, и в этой тишине я начал различать новые звуки — далекое капанье воды, едва уловимый сквозняк, который шевелил волосы на затылке.

Я пошел на сквозняк.

Теперь я двигался иначе. Ноги ставил мягко, перекатом с пятки на носок, стараясь не создавать лишнего шума. Руки держал перед собой, чуть согнутыми в локтях — на случай, если стена кончится или появится новая ловушка. Огонек зажигал редко, только чтобы свериться с направлением, и сразу гасил.

Глаза привыкли к темноте настолько, насколько это вообще было возможно. Я перестал различать цвета — их просто не существовало. Только оттенки черного: черный рядом, черный подальше, черный, в котором ничего нет. А иногда казалось, что есть. К счастью, пока только казалось.

Коридор петлял, уходил вниз, снова поднимался. Я насчитал три развилки и каждый раз выбирал путь наугад, просто потому, что надо было куда-то идти. Возвращаться я не собирался — там, сзади, была только пустота и выход, который я уже не найду.

Свое первое оружие я нашел в тупике. Я уперся в стену, пошарил руками и наткнулся на что-то металлическое, холодное, покрытое слоем пыли и ржавчины. Я поднес огонек — это был меч. Длинный, прямой, с простой крестовиной и обмотанной кожей рукоятью. Клинок покрывала рыжая коррозия, но лезвие на вид оставалось целым. Я взял его в руку — тяжелый, неудобный, но это было лучше, чем голые кулаки.

Я закрепил меч за пояс и пошел дальше, теперь уже с другой развилки.

Мумии напали внезапно.

Я шел по узкому проходу, скользя рукой по стене, когда пальцы вдруг провалились в пустоту — ниша. Я отдернул руку, но было поздно. Из ниши пахнуло сухим, пыльным смрадом, и я услышал шорох — не крысиный, другой — тяжелый, грузный.

Я отшатнулся и зажег огонек.

На меня из ниши смотрело лицо. Точнее, то, что от него осталось — темная кожа, обтянувшая череп, проваленные глаза, разинутый в беззвучном крике рот. Мумия шевелилась, выбираясь из своего укрытия, и руки с длинными желтыми ногтями тянулись ко мне.

Я выхватил меч.

Удар пришелся мумии по шее. Лезвие вошло в сухую плоть, как в трухлявое дерево — с противным хрустом. Голова мумии мотнулась, но не отвалилась. Тварь продолжала лезть, и я ударил снова, уже по рукам.

Ржавый меч крошил мумию на куски. Я рубил ее, как дрова, чувствуя, как от каждого удара ноют мышцы плеч. Мумия не кричала, не издавала звуков — только шуршала бинтами и скребла ногтями по камню.

Когда последний кусок упал на пол и перестал шевелиться, я стоял, тяжело дыша, и смотрел на кучу мусора у ног. Меч в руке был весь в темной трухе и какой-то слизи. Я вытер его о штанину и пошел дальше.

Огонек погасил сразу — засветился я знатно, пока рубился.

Теперь я шел и прислушивался иначе. Не просто к шорохам — к самой тишине. Я учился слышать, где она становится плотнее, где в ней появляются дыры. Ловушки пахли маслом и старой пылью. Мумии — сухим тлением. Крысы — сыростью.

Я обходил залы, где пол был расчерчен на плиты, перешагивал через невидимые в темноте нити, которые натягивали древние механизмы. Один раз я нащупал такую нить лицом — тонкая, как паутина, но прочная, как проволока. Я аккуратно поднырнул под нее и пошел дальше, чувствуя, как за спиной что-то щелкает, но не срабатывает — видимо, я не дёрнул, а просто чуть потревожил.

Время окончательно потеряло смысл. Я спал, когда падал от усталости, прямо на полу, привалившись спиной к стене и сжимая в руке меч. Просыпался от малейшего шороха и снова шел. Жрал крыс, которых ловил в темноте — научился слышать их за три шага, бросаться и ломать хребет одним движением. Эфир тратил только на усиление тела и на редкие вспышки огонька, чтобы не забрести в тупик и не рухнуть в один из многочисленных провалов, что постоянно встречались мне на пути.