Восемнадцатого, в то самое воскресенье, я кружил над Кольбергом пониже, и снизу по нам уже не стреляли. Письмо было помечено двадцать первым. Три недели оно ехало через всю Белоруссию и Польшу, а я всё это время жил обычной жизнью: грузился в Померании, перелетал на Одер, висел над крепостью, писал в Бежецкий район матери Лапшина. Моё письмо про столбы ушло из Померании семнадцатого, и она читала его уже одна.

Пахомыч косился на меня с той минуты, как я развернул треугольник, а на середине дамбы остановил машину, заглушил мотор, достал кисет и протянул мне. Я отказался. Кисет пролежал между нами на сиденье, пока хозяин сворачивал себе. Дальше Пахомыч ехал медленно и объезжал каждую выбоину. На поле он высадил меня у стоянки, а сам повернул не к складу, а к подвалу, где жил Ковригин.

Тот нашёл меня в кузне за ужином. Встал в дверях, загородив их целиком, и очередь к котлу обернулась.

‐ Кто? — спросил он с порога.

‐ Отец.

Замполит говорить тихо не умел, но в тот вечер очень старался, и все-таки его слышала вся кузня. Он посочувствовал, назвал отца человеком, видно, правильным и пообещал сегодня же написать в рязанский горвоенкомат: матери фронтовика положено подвезти дров и вспахать огород, и пусть только попробуют не вспахать. На манжете у него появилось «Рязань, горвоенкомат».

‐ Адрес у меня есть, — прогудел он уже из дверей.

После него подходили до темноты. Спиридоныч выловил мне со дна котла кусок мяса побольше и перекрестился свободной рукой. Клава принесла от оружейников два куска сахара в бумажке и оставила возле миски. Гаврилов подсел было с кружкой, открыл рот, закрыл, вздохнул и пересел к Мезенцеву. Кузьмин на ходу сжал мне плечо. Юдин постоял рядом, повертел в руках планшет и так и не заговорил.

Батя прислал за мной уже в темноте. Он сидел на КП над фанеркой с составом на завтра и, прежде чем заговорить, долго на меня смотрел.

‐ Когда?

‐ Девятнадцатого марта.

Он шевельнул губами, отсчитывая назад, потом стёр на фанерке верхнюю строчку и вписал над шестёркой мою фамилию.

‐ Завтра на переправы ведёшь ты, — сказал он. — С рассвета.

В подвале Пётр сидел над письмом Маше за столом из двери. Когда я спустился, он закрыл чернильницу и в тот вечер её больше не открывал. Артём сел рядом, как только я опустился на нары.

‐ А какой он был?

Я рассказал, что знал. Сторожил склад ночь через две. Повесил на кухне карту из газеты и отмечал по сводкам города. Откармливал поросёнка к моему приезду. Артём так и не дождался продолжения.

‐ Дед у меня к свадьбе отдельный улей держит, — проговорил он. — Никому из него не даёт.

Ночью я вылез наверх и сел на Пахомычеву сосну. Ошкуренный ствол пах смолой. За поймой на западе изредка взлетала немецкая осветительная ракета, повисала над дамбой и гасла.

Я знал отца Соколова по строчкам в письмах. Валенки в галошах, в которых мать ходит по двору. Бадья, про которую он по моему описанию определил, сколько на ней должно быть обручей. Карта на кухонной стене. Поросёнок, столбы, третья груша для Петра. Я ни разу не слышал его голоса, и на рязанской улице мы бы разошлись, не оглянувшись.

Своих я лишился под Краснодаром. У моего отца в гараже над верстаком висели две удочки в брезентовом чехле. Купил он их, когда мне было лет десять, и каждую весну снимал чехол, протирал катушки и говорил, что на майские поедем на водохранилище. На майские у меня каждый раз находились свои дела, и удочки возвращались на гвоздь.

Оба звали меня на рыбалку.

Мартовское письмо лежало в планшете. Я зажёг спичку и нашёл в нём строчку про столбы. Спичка догорела до пальцев. Кондрат пришёл, когда я чиркал второй. Принёс из кузни две кружки чая, одну поставил на сосну возле меня, со своей сел на другой конец. Пили молча. Допив, он забрал у меня пустую кружку и ушёл к стоянке.

Механик поднял меня ещё до четырёх, хотя вылет стоял на рассвете. Батя собрал шестёрку у полуторки при фонаре и посмотрел сперва на меня, а уже потом на карту.

‐ По мостам у Кюстрина немцы пускают «двухэтажных»: внизу «юнкерс» без экипажа, с взрывчаткой в носу, сверху на подпорках «фоккер», который его ведёт. — Командир погасил фонарь. — Сам не видел, из дивизии прислали разведсводку.

Я видел эту связку. В той жизни она два года простояла у меня на шкафу, с отломанной подпоркой под «фоккером», и на листке, вложенном в коробку, было написано, сколько у неё в носу взрывчатки. Тонна семьсот с лишним.

‐ Ближе трёхсот к нижнему не подходить, — добавил я своим. — Рванёт, соберут нас в одну воронку.

‐ А верхний потом куда? — спросил Артём.

‐ Домой. Если отпустим.

Взлетели на рассвете. Над Одером лежала дымка, а у переправ её сгущали сапёры: на правом берегу горели дымовые шашки, белая пелена ползла по воде, и из неё торчали только понтоны ближнего моста с колонной грузовиков. Выше по реке строился на сваях второй мост.

‐ «Кама», я «Липа». К мостам с запада восемь, полторы тысячи, с ними что-то большое.

Я увидел их через минуту. Впереди и выше четыре «фоккера», за ними пара, а посередине и ниже всех тяжело плыл двухмоторный «юнкерс» с истребителем на спине.

‐ Воронов, Кузьмин, берите прикрытие. Второй, работаем по нижнему.

Артём ответил, дважды нажав кнопку. Пётр с ведомым развернулись на передних «фоккеров», Кузьмин с Дороховым пошли на пару, и немцы рассыпались, не успев сомкнуться над связкой. Крайний «фоккер» четвёрки попал Гаврилову под очередь на встречных курсах, перевалился на спину и потянулся к земле с чёрной спиралью дыма. В наушниках прорезался Дорохов.

‐ Третий, стреляю?

‐ Бей! — рявкнул Кузьмин.

Я ушёл под связку и зашёл ей в хвост снизу, куда верхнему не заглянуть. Она летела медленно, едва за четыреста, и я догнал её за полминуты. Метров с пятисот стали видны подпорки, голова лётчика под фонарём «фоккера» и тупой нос «юнкерса» без единого стекла, из которого вперёд торчал длинный стержень. Лётчик оглянулся, и у подпорок вспухли два белых дымка. «Фоккер» подскочил вверх, как пробка, а «юнкерс» клюнул и стал полого падать к земле точно на мосты.

‐ Второй, верхний твой!

Артём ушёл вверх за «фоккером», а я дал ручку от себя и погнался за «юнкерсом». Моторы у того работали на полную, и на снижении он разогнался под шестьсот, так что семёрка догоняла его медленно. Пятьсот метров. Четыреста. Из дымки впереди выплыл понтонный мост, по нему ползли грузовики, и я увидел, как передний встал и из кабины выскочил шофёр.

С берега по «юнкерсу» открыли огонь наши зенитки. Разрывы мелькали у него спереди и позади, и я полез прямо в них. Один лопнул справа так близко, что я услышал его сквозь рёв мотора.

‐ Первый, сзади пара! — крикнул Пётр. — Отвожу.

Я не стал оглядываться. Где-то позади и выше простучала длинная очередь, трасса прошла высоко над фонарём и погасла впереди. С трёхсот я открыл огонь по правому двигателю «юнкерса». Снаряды легли в капот и корень крыла, из мотора ударил чёрный дым, и «юнкерс» стал заваливаться вправо. Следующей длинной очередью я прошёлся по той же плоскости. Нижний лёг на крыло, перевернулся и воткнулся в пойму метрах в пятистах от моста у кромки воды.

Я взял ручку на себя и влево так, что перегрузка вдавила меня в сиденье. За хвостом полыхнула вспышка, яркая даже при утреннем свете, и воздушная волна толкнула машину снизу, как на ухабе.

Когда я развернулся, над поймой стоял столб грязи и воды метров в сто и медленно оседал. Понтоны качались, грузовики на них стояли. Там, куда воткнулся «юнкерс», на лугу осталась круглая яма, и в неё уже набиралась речная вода. Пара, которую Пётр снял у меня с хвоста, уходила на запад, и за одной машиной тянулась серая полоса.

‐ «Кама», я «Липа». Мост цел. Спасибо, «Кама».

‐ Первый, верхний ушёл, — доложил Артём. — Дымит, но ушёл за пойму.

Кузьмин с Дороховым гнали свою пару до края поймы и вернулись. Над переправами держались, пока не пришла смена, и по мосту снова пошли грузовики. На земле Дорохов сразу же спросил у Кузьмина, можно ли записать, что он попал, и услышал, что записывать будет пехота, если найдёт.