‐ Была ничья, — сказал он. — Теперь наша.

Первый раз я повёл группу двадцать шестого на прикрытие войск, и всё прошло так буднично, что вечером я даже усомнился, была ли разница. Она обнаружилась на третьи сутки, когда «Берёза» дважды вызвала первого, а я промолчал, не привык еще.

Двадцать восьмого замкнули кольцо. Ковригин читал сводку у конюшни, стоя на ящике, и на слове «Звенигородка» кто-то сзади присвистнул. Названий этих никто из нас не знал, но карту у Заболотного видели все. Получалось, что кольцо небольшое и лежит от нас километрах в ста тридцати.

‐ Много их там? — спросил Гаврилов.

‐ В сводке не сказано.

‐ А по-вашему?

‐ По-моему, узнаем.

Пётр в те дни получил от Маши сразу три письма, шедших разными путями. Читал он их по порядку номеров и после третьего сидел довольный весь вечер: рапорт её всё-таки завернули, и оставалась она там же, где была.

‐ Начальство решило, — он щёлкнул костяшками. — Первый раз я этому начальству благодарен.

На полях ответного письма он в тот вечер нарисовал конюшню с проваленной крышей и подводу у входа. Артём в те же дни пришил себе с изнанки гимнастёрки под нагрудным карманом второй кармашек из шёлкового лоскута. На вопрос Гаврилова, что он туда собрался класть, ответил, ничего.

Задачу поставили тридцатого, Батя был краток как всегда. Окружённых снабжают по воздуху, площадка внутри кольца одна, ходят на неё в сумерках и в плохую погоду. Полку с завтрашнего дня работать по этим трассам.

А потом влез Заболотный со своей арифметикой.

‐ Сколько им надо в сутки? Тонн полтораста. Сколько берёт машина? Полторы, если не жадничать. Считайте сами, сколько рейсов.

Он снял очки, подышал на них и вытер подолом.

‐ А теперь считайте, сколько из них должны пройти мимо нас.

Батя дослушал и не перебил, из чего все поняли, что цифры он знал заранее.

Первый вылет по новой задаче я сделал первого февраля и никого не нашёл. Погода была такая, что смотреть особенно было не на что: кромка на четырёхстах, под ней дымка, земля видна пятнами. Мы отходили сорок минут по своему квадрату, дважды прошли вдоль предполагаемого маршрута, ничего не увидели и вернулись.

Пустой вылет дело обычное. Непривычным оказалось другое: за эти сорок минут я наговорил в эфир больше, чем за предыдущий месяц. Держи интервал. Не отставай. Второй, довернуть влево. Тюрин, где ты. К посадке я хрипел, а к вечеру у меня сел голос, и Спиридоныч, ничего не спрашивая, налил мне отдельно чего-то горячего с малиной.

Голубь на разборе ничего не сказал. Уже потом у капонира он прошёл мимо и остановился.

‐ Ты им объясняешь. Не надо так.

‐ А как?

‐ Скажи коротко по делу и молчи. Они не глухие, а пугливые. Когда ты в эфире всё время, думают, что ты нервничаешь.

Он пошёл дальше, потом обернулся и добавил, что это не упрёк, а то, что ему в своё время сказали точно так же.

Аркаша в те же дни возился со своим Тюриным.Тюрин был из третьей эскадрильи, попал в полк осенью, летал ровно и молча. Главная его особенность — он всё делал на полсекунды позже, чем нужно. Аркаша гонял его по земле: ставил два ящика, обозначая пару, и заставлял ходить вокруг, показывая, где тот должен быть на развороте. Со стороны это выглядело глупо. Кузьмин из-за угла конюшни наблюдал за этим с ухмылкой, а потом бросил Аркаше, что тот всё делает правильно и пусть не обращает внимания.

Второго февраля на разборе Заболотный показывал по карте, откуда они заходят, и говорил, что немцу тяжело: аэродромов подходящих мало, погода общая на всех, а возить надо каждый день без пропусков.

‐ У них логистика сыпется, — согласился я.

В землянке стало тихо. Батя поднял голову.

‐ Что у них сыпется?

‐ Подвоз. Снабжение. Оговорился.

Заболотный посмотрел на меня поверх очков и сказал, что слово, надо полагать, из новых, и что за бумагами он последний год не поспевает. На том и разошлись.

Шестого я завёл привычку, от которой потом уже не отказывался: перед вылетом собирал всех у своей плоскости и минуты три говорил, что делаем. Не как сражаться, а кто где идёт, за кем смотрит и что каждый делает, если меня не будет слышно.

Первые два раза это выглядело неловко: стояли, переминались, Кузьмин смотрел в сторону с выражением человека, который в полку с самого начала и слушает мальчишку. На третий раз он сам подошёл первым и встал ближе всех.

Восьмого мы их нашли. Шестёрку я собрал ту же: мы с Артёмом впереди, Аркаша с Тюриным справа сзади, Кузьмин с Лапшиным выше на четыреста. Взлетели в половине четвёртого, когда до темноты оставалось часа полтора, и пошли на юго-восток под кромкой.

‐ Кама-первый, я Берёза. В вашем квадрате прошли двое. Идут низко, курс сто десять.

‐ Понял, первый.

На этот раз я отозвался сразу. Мы срезали угол и вышли на них через семь минут. Их было пять. Шли они в размытом строю метрах на двухстах, крупные, двухмоторные, с застеклёнными носами. Не транспортные: под фюзеляжем у каждого висело по паре длинных обтекаемых контейнеров на бомбодержателях, и сбрасывать они их собирались, судя по всему, на парашютах, не садясь.

Я поймал себя на том, что уже долго молчу.

‐ Кама, вижу пятерых, слева ниже. Прикрытие пара сверху. Третий, свяжите верхних. Мы вниз.

Кузьмин ответил одним словом, и его пара пошла вверх. Дальше я сделал единственное, что мог придумать: развернул нас в сторону и прошёл выше них, не атакуя, чтобы зайти с носа. Заходить сзади на такую машину значит лезть под три ствола сразу. Спереди у неё один, и на встречных курсах он тебя вести не успевает.

‐ Второй, за мной. Зимин, Тюрин, пропустите нас и бейте задних.

Первый заход я сделал в лоб и чуть сверху. Всё сложилось быстрее, чем я успел испугаться. Он рос в прицеле рывками, я взял упреждение по кольцу, дал длинную с двухсот и увидел, как от левого мотора потянулась чернота. Мы разошлись так близко, что я в подробностях рассмотрел его остекление и человека за ним. Он не загорелся. Просто стал терять высоту, снижаясь ровно и без крена, и через полминуты плюхнулся на поле, снеся ящики под брюхом.

Второго взял Артём снизу сбоку длинной очередью по правой плоскости. Тот загорелся сразу от мотора до хвоста и пошёл вниз плоско, не разваливаясь. Артём в эфире не издал ни звука, и это было для него ново.

Я развернулся на второй заход и увидел, что строй у них рассыпался окончательно: двое отвернули на юг, один полез было вверх, к облакам, и передумал, потому что до них было далеко.

Аркаша с Тюриным зашли на задних, и тут Тюрин потерял голову. Задний бомбардировщик отвернул вправо и пошёл вниз, к самой земле, и Тюрин рванул за ним. Он поймал момент, у него получалось, гнал того над полем, и он уходил от нас всё дальше. А истребители у нас над головой всё ещё крутились с Кузьминым.

‐ Тюрин, назад.

Тишина.

‐ Тюрин, я первый. Назад. Он не твой.

Он вернулся. Не сразу, секунд через двадцать, и эти мгновения я запомнил лучше, чем оба захода. Оставшиеся двое ушли в дымку на юго-восток, и я не стал за ними гнаться. Кузьмин связал верхних намертво: ни один из пары к нам так и не пробился, и когда мы собрались, обе стороны разошлись без результата, что в тот день меня устраивало.

Домой шли шестёркой, и это было главное. А потом отказал компас, начал врать. Картушка стояла как приклеенная, потом дёргалась и вставала опять. Я минуты три не понимал, что происходит, потому что привыкаешь верить прибору. Густой снег пошёл минут через десять.

‐ Кама, я первый. Компас встал. Идём по времени.

Считать пришлось вслух, и хорошо, что рядом был Артём, который слышал и мог поправить. Другого способа не было: держишься за то, что помнишь, и меряешь дорогу часами, а куда тебя при этом сносит, узнаёшь только на месте.

Землю я видел кусками: то дорога, то посадка, то белое поле. Полтора часа, которые были у нас до темноты, кончились ещё в бою. Вывела нас насыпь. Одноколейка с разбитой водокачкой на повороте лежала от нас в шестнадцати километрах, и её мы за январь выучили лучше собственной полосы, потому что ходили вдоль неё каждый раз. Я довернул на водокачку, а от неё пошёл по насыпи, и она вывела куда надо.