Топили чем придётся: с Орели возили лозу и сухой камыш, у баб выменивали солому. Всё это давало огонь хороший, но недолгий. Уголь у нас был донбасский. Пахомыч, который таскал за полком мешок с вениками через три аэродрома, при отъезде выпросил на станции четыре мешка, и половина в них была не уголь, а штыб — угольная мелочь, которую там и за уголь не считали. В печке он прогорал за час.

Я взял пригоршню, помял, сходил к обрыву за глиной. Смешал на глаз, где-то на три части штыба одну глины, воды долил до состояния крутого теста, и к вечеру под навесом стояло десятка два чёрных шаров с кулак.

‐ Это что за навоз ты тут наделал? — Пахомыч стоял под навесом, заложив руки за спину.

‐ Пусть подсохнут хорошенько, и тогда гореть будут долго.

‐ Под навесом они у тебя до ноября сохнуть будут. Клади на бочку, ближе к трубе. И переворачивай потом, чтоб не потрескались.

Тут он был прав, и я переставил. Попробовали через неделю. Шар держал жар часа полтора и не рассыпался. Пахомыч постоял, поворошил кочергой, посмотрел.

‐ Тут глины много. Больше трети не клади, задыхаться будет.

К концу недели такие шары сушились у половины землянок, и Пахомыч ходил показывать, как надо.

Первые три ночи, пока Пахомыч возился с печками, спали одетыми, а сменные портянки сушили под собой. Потом стало тепло, даже слишком: у кого нары были ближе к трубе, к утру вылезали в одной гимнастёрке, а у входа изо рта шёл пар. Мезенцев в первую же тёплую ночь ухитрился прожечь себе рукав, потому что повесил шинель прямо на трубу, и потом три дня отбивался от советов.

Заболотный в первый же вечер доложил Бате: наличных двадцать три, исправных пятнадцать. Он снял очки, подышал на стёкла и добавил, что пятнадцать — это сегодня, а насчет завтра он не обещает, потому что запчастей нет, а то, что было, он уже поставил.

Батя собрал нас четвёртого у полуторки. Дождь к тому времени кончился, и с реки тянуло сыростью и гарью.

‐ Работаем над переправами. Одна выше города, у Аул, вторая много ниже, за Днепропетровском. Обе наши. Немец их бомбит с рассвета и до темноты, а в последние дни начал и ночью захаживать.

Он подождал, пока все подойдут ближе.

‐ Ходить будем восьмёркой, эшелонированно. Смена через сорок минут. Кто пришёл на точку — доложил, кто сменился — ушёл сразу, горючки на ожидание не будет. Разрыва между сменами быть не должно.

Пятого подняли в семь. Восьмёрку вёл Голубь: внизу мы с Артёмом и Кузьмин с Лапшиным, выше Голубь с Мезенцевым и Пётр с Гавриловым.

Переправа сверху выглядела странно. Моста я не увидел, хотя знал, что есть. Там был паром — чёрный прямоугольник посреди воды, тянущийся к правому берегу. Правее и выше по течению вставали всплески: с высот по нему пристреливались, хотя нас над рекой в тот момент ещё не ждали. На отмели у левого берега торчали из воды рёбра затонувшего судна.

‐ Кама, я Ольха. С юго-запада группа. До двадцати, высота две с половиной.

Они шли девяткой и ещё столько же сзади, и над ними висело прикрытие — я насчитал шесть, потом сбился.

‐ Работаем, — Голубь как всегда был спокоен. — Верхних беру я. Пятый, третий — по бомберам.

Мы вчетвером зашли с солнца на первую девятку. Мой был третьим слева. «Лаптёжник» с воздуха выглядит смешно, пока не увидишь, что он делает с переправой. Стрелок открыл огонь издалека и задирал трассу выше, чем нужно. Я подошёл на двести, положил его в нижний обрез кольца, взял поправку в полкорпуса и дал длинную.

Правая плоскость у него отломилась почти целиком. Он завалился и пошёл вниз плашмя, вращаясь, бомбы у него сорвало ещё в воздухе. Двадцать четвёртая. Упал он в воду метрах в трёхстах от отмели.

Строй развалился. Дальше девятка сбросила беспорядочно, вторая довернула и полезла в разворот, и над водой минут пять крутилась каша из машин, трасс и дыма.

Второго я поймал уже на выходе, он уходил на бреющем над самой водой к своему берегу, и я пошёл за ним. Скорости было мало, высоты чуть, но метр за метром я нагонял и, кроме его хвоста, не видел уже ничего.

‐ Пятый, сзади! Пара, сверху справа!

Я даже успел подумать, что Артём ошибся. Но нет. Он вылез поперёк, наискось, с недопустимо близкого расстояния, и дал длинную по ведущему той пары почти в лоб, с ракурсом, из которого невозможно попасть. И все же враг шарахнулся вверх и в сторону — на такой дистанции никто не полезет дальше — и очередь, которая должна была пройтис по моей кабине, ушла в плоскость и винт.

Машину тряхнуло. По левой консоли будто саданули кувалдой, а потом все забилось в такт винту, так что тряслось всё сразу: ручка, педали, приборная доска, зубы. Мотор рвался вперёд и вбок и тащил за собой остальное.

Я убрал газ, и стало легче. Ведомого той пары Артём отогнал, дал ему вслед и, кажется, попал: тот ушёл вниз с дымом, но пологом. Записывать мы его потом не стали.

‐ Второй, я пятый. Винт побит. Иду домой.

Рация мне не ответила. Я щёлкнул тумблером туда и обратно, послушал пустоту в шлемофоне и понял, что теперь немой.

Артём подошёл слева, ближе, чем положено, и я увидел его лицо. Он показал рукой на нос моей машины, потом вниз, потом отошёл вперёд и вправо — тот самый сигнал, что мы согласовали в мае с бомбардировщиками Бирюкова и с тех пор ни разу не применили.

Домой мы шли двадцать восемь минут. Тысяча четыреста оборотов, больше двигатель не выдерживал: на пятнадцати сотнях начиналась такая тряска, что немели пальцы и в глазах двоилось. Высота была шестьсот, потом пятьсот. Я держал ручку двумя руками и считал про себя, сколько ещё до поля.

Артём шёл справа сзади, чуть выше. Раза три он выходил вперёд и снова становился на место, проверял, вижу ли я его.

Полосу я поймал с прямой, без круга. Заходил длинно и низко, потому что добавлять обороты на выравнивании боялся — думал, оторвёт мотор с рамы. Сел жёстко, с козлом, и всё это время меня трясло вместе с машиной.

Кондрат вскочил на плоскость, когда едва я остановился. Замки я расстегнуть не смог: пальцы не гнулись и ходили сами по себе. Он отстегнул их сам, вытащил меня за плечи и поставил на крыло.

‐ Ты руками не маши, командир. Постой так.

Я постоял. Полминуты в ушах гудело, и земля была, казалось, смещалась в сторону. Лопасть срезало на треть — не отломило, а смяло и вывернуло. В левой консоли Кондрат насчитал одиннадцать пробоин, две в лонжероне. Заболотный приехал на подводе, обошёл машину и заговорил сам с собой.

‐ Мотор на раме держался? Верно. А мог не удержаться, и тогда мы бы с вами разговаривали в другом месте. — Он полез под плоскость и оттуда добавил: — Винта у меня нет. Ни одного. Заявку подал ещё в сентябре.

Артём сел в двух минутах после меня, зарулил и пришёл пешком. Пробоин у него не было ни одной. Он постоял, посмотрел на лопасть, потрогал смятый край пальцем и вдруг стал объяснять, что подошёл слишком близко и мог сам задеть меня по хвосту.

Вечером у кухни он рассказывал это уже всем нашим, как чуть не рубанул меня винтом. Кузьмин слушал, помешивая в кружке.

‐ Ты не про это рассказывай. Ты скажи, сколько до него было, когда ты палить начал.

‐ Не знаю. Метров сто наверное.

‐ Явно меньше, — Кузьмин допил и пошёл к себе.

Голубь подошёл позже, когда почти все разошлись. Он не хвалил никого никогда, за весь год я слышал от него подобное раза полтора от силы.

‐ Правильно вышел. — Он постоял ещё немного и добавил: — Второй раз так близко не подходи, не сумеешь вывернуть.

Артём кивнул и потом полчаса сидел, выпрямив спину. Я в тот вечер так и не нашёл, что ему сказать. Утром отдал свой шлемофон, тот, что помягче, с разношенными наушниками, а себе взял его — новый и тугой. Объяснил, что у меня уши мёрзнут. На улице стояло плюс двенадцать.

Винт нам обещали в дивизии и велели приехать самим. Поехали седьмого: Кондрат, Пахомыч, шофёр и я. Ехать было сорок километров вдоль реки, и половину пути дорога была раскисшая, разбитая гусеницами до вязкой каши. На третьем километре мы сели. Полуторка зарылась задними колесами по ступицу и мотала вхолостую. Толкали, подкладывали ветки, снова толкали. Потом шофёр обошёл машину, посвинчивал колпачки с задних скатов и стравил гвоздиком воздух на глаз.