После обеда Гуреев собрал нас на политинформацию. Он развернул сводку и читал ровно, без нажима, как читал всегда: в районе Сталинграда наши войска вели упорные бои с противником, отбито столько-то атак, подбито столько-то танков. За окном сеяло, кто-то в дальнем углу чинил перчатку.

Про Сталинград я знал больше всех в этой хате и не мог сказать ни слова. Сколько продлится и чем кончится — знал. А какой ценой — нет. Даты помнил, цену не помнил. В учебнике цены не печатают.

Потом раздавали почту. Мне ничего не было. Ерёме — сразу два письма, и он их отложил, чтоб читать после, в одиночку, и весь день ходил с оттопыренным карманом.

Столкнулись мы с Вороновым на разборе. На третий день.

День выпал лётный, полк ходил дважды, и вечером Батя собрал в большой хате всех, кто летал. Меня он в дело ещё не пускал, велел пооблётываться, но на разбор ходили все, и летавшие, и нет: наука шла в народ, так было заведено.

Набилось тесно: расселись по лавкам, кто на полу, кто привалился к стене. Батя встал у стола с разграфлённым листом, мел в руке. Рядом курил Голубь. Я примостился с краю, у окошка.

Воронова я разглядел сразу. Не потому, что искал — сам в глаза лез. Сидел он не с краю, как новенькому впору, а в середине, вольно, нога на ногу, и оглядывал хату так, будто это все прочие тут без году неделя. Молодой, ладный, гимнастёрка в рюмочку, чуб из-под сдвинутой пилотки. Пока Батя раскладывал бумаги, он досказывал соседям начатое:

— …я его на перевороте и взял. Он вниз — и я вниз, он в сторону — а я его уже веду. Метров двести, не больше. Дал по кабине. Он и клюнул. Вот так это было.

Кто-то хмыкнул одобрительно, кто-то промолчал. Воронов откинулся к стене и пощёлкал костяшками — по одной, начиная с большого.

Он поймал мой взгляд и своего не отвёл. Прошёлся по рубцу сверху вниз и приподнял бровь.

Я отвернулся к окну. По стеклу ползла поздняя муха.

Батя начал. Прошёлся по вылету: кто где стоял, кто кого прикрывал, где чуть не влипли. В первом вылете одно звено рассыпалось в свалке, и Захарыча чуть не сняли, пока он один вертелся, потеряв обоих своих. Сам Захарыч сидел у печки, держал на весу обожжённую утром руку и помалкивал.

— Вот тут и разберём. — Батя ткнул мелом в лист. — Отчего рассыпались. Звено — три машины. Ведущий бьёт, двое стерегут. А как закрутило — двое ведущего потеряли, и он один. Отчего так?

— Тесно втроём в карусели, — подал голос Кузьмин. — Ведущий вертанул, ведомые не поспели. Разнесло.

— Разнесло. А дальше?

Кузьмин повёл плечом.

И тут встрял Воронов.

— А оттого, товарищ капитан, что летать разучились. — Звонко, весело, будто само собой. — Строй держать крепче надо. Звено — сила, три ствола против одного. У нас там звеном ходили — и порядок. Кто вывалился, тот и виноват, того и учить.

В углу перестали шить перчатку. Захарыч повернул голову.

Батя пожевал ус.

— Звеном, говоришь. Три ствола. — Он потёр мел о ладонь. — А чего ж у Захарыча три ствола нынче в один рассыпались?

— Выучка слабая. Ведомые зевнули. — Воронов не смутился ничуть. — Немца винить — себя не уважать. Держались бы плотнее, не рассыпались бы.

— Держались бы. — Батя повернулся ко мне, неожиданно. — Сокол. Ты у нас парой ходишь. Что скажешь?

Говорить я не рвался. Спросили — ответил.

— Троих в бою не удержишь. Ведущий манёвр заложил, а двоим за ним враз не пойти: кто-то отстанет, кто-то угол срежет…

— И вот тебе куча, — вставил Кузьмин.

— И куча. А пара проще. Один бьёт, один стережёт. Мы с Голубем, бывает, и не глядим друг на друга, а я знаю, где он.

— Своя теория. — Воронов усмехнулся, не дав Бате рта раскрыть. — Двое. А третий где? У немца-то в группе побольше. Вас двое, а их шесть. Что, вдвоём на шестерых?

— На шестерых — три пары. Шесть машин, как и было, только не кучей. Пара пробила — другая прикрыла. Немец, между прочим, парами и ходит. Ты у себя под Воронежем не приметил разве?

Складка у губ у него дёрнулась.

— Немец мне не указ, — отрезал он. — Что немец делает, то нам и перенимать? Пусть по-своему, а мы по-своему. У нас устав. В уставе — звено.

— В уставе, — согласился я. — А в небе — пара. Спроси Голубя, мы с ним третий месяц ходим. И «раму» парой сняли, и охотника с ведущего парой сдёрнули. Звеном бы в той свалке сами рассыпались, как Захарыч нынче.

— «Раму». — Воронов протянул это с той же усмешкой. — Наслышан. Герой. — Он обвёл меня глазами и задержался на рубце, будто невзначай. — Только, гляжу, не больно тебя пара-то уберегла. С такой отметиной впору не за пару агитировать, а за то, чтоб голову беречь.

В хате кто-то хмыкнул, не разобрать над кем. Ерёма рядом подобрался и зыркнул зло. Я не завёлся, знал уже: заведёшься — проиграл.

— Отметину я не в паре получил, а оттого, что на секунду про верх забыл. Пара тут ни при чём. А про голову верно. Береги. Особенно язык — он тоже голова.

Тут по хате прошёл смешок, и уже не надо мной. Воронов вспыхнул, подобрался — сейчас огрызнётся крепче, — но не успел.

— Хватит. — Батя не повысил голоса, а хата смолкла разом. Он положил мел, отряхнул пальцы. — Слушать сюда. Оба. И все.

Он оглядел хату тем взглядом, каким считал живых.

— Про звено и пару спорить нечего, тут спорено кровью, и не в этой хате. Мы к паре не с книжки пришли. — Он помолчал. — Кто с фронта пришёл да не заметил, что немец парой ходит, тот плохо глядел. А Сокол приметил. И дело говорит: двоих удержишь, троих растеряешь. Это Захарыч нынче своей шкурой показал, покуда ты тут про устав толковал.

Воронов сидел прямой, желваки ходили. При Бате не поспоришь.

— Устав пишут в тылу, а поправляют в небе, — сказал Батя мягче. — Кто поправку не берёт, того хоронят по уставу, честь по чести, с салютом. Мне для тебя такой чести не надо, у меня людей и так наперечёт. Ты, гляжу, лётчик не из робких, гонору вон на троих. Гонор — дело хорошее, покуда с умом. А без ума он что твой азарт. — Батя покосился на меня, вспомнил, видно, тот жёлтый кок над переправой. — Азарт лётчика в землю кладёт быстрее немца. Я это не из книжки взял: меня самого в твои годы дважды с полётов снимали, и оба раза за дело. Понял, нет?

— Понял, товарищ капитан.

Воронов мял пилотку на колене.

— Ну и добро. — Батя снова взялся за мел. — Полетаешь у Захарыча — сам разберёшь, что к чему. Дальше по вылету…

И пошёл дальше: по звеньям, по высотам, по чьей-то незакрытой шторке.

Когда вышел приказ, который узаконил пару по всем фронтам, — не помню. Осенью, кажется. Нам его читали вслух, помню, а вот когда, в каком месяце — хоть убей.

Разошлись поздно. Я вышел последним, в темноту, к звёздам. Пахло увядшей травой и дымком от чьей-то самокрутки, и после накуренной хаты это стоило многого.

Воронов стоял у крыльца, курил, привалившись к столбу. Как я вышел, отлепился и шагнул навстречу. На полголовы меня выше.

— Складно ты говоришь. — Голос уже без давешней звонкости, для меня одного. — Пара, вертикаль. Батя тебя привечает, весь полк носится: самородок, самородок. — Он сплюнул табачинку. — Только я тебе так скажу, герой. Слова словами, а небо покажет.

— Ну погляди.

— И погляжу. — Он затянулся, и огонёк высветил подбородок. — Ты не серчай, браток. Я так, любя. Просто не люблю, когда одного расхваливают, а прочие при нём вроде мебели. Я тоже летать умею.

— Не соревнование. Немца бьём, не друг друга.

— Оно так. А всё ж любопытно, чья возьмёт. — Он бросил окурок, притоптал каблуком. — Ну, бывай.

И пошёл к себе, за колодец, вразвалку, посвистывая.

Злости на него не было. Было любопытно, откуда в человеке столько петушиного.

Кондрат нагнал меня по дороге к хате.

— Что, сцепился с новеньким? Слыхал, слыхал, весь полк судачит. Он тебя рубцом попрекнул, а ты его языком приложил.

— Было дело.

— Задиристый. У нас на элеваторе такой был, Сенька, всё поперёк да наперекор, а мужик золотой, только терпеть его никто не мог. — Он свернул на ходу самокрутку, прикурил, пряча огонёк в ладонях. — Ты зла на него не держи, командир. Он не худой, он молодой. Форс повылетит, как первый раз горелого рядом увидит.