Потом мы увидели камни. Они лежали по сторонам, разбросанные как детские игрушки, забытые в песке. Некоторые были гладкими, отполированными, другие — острыми, с рваными краями. На некоторых я заметил надписи — те же иероглифы, что и в храме, но здесь они были вырезаны глубоко, почти прорезаны насквозь, и внутри линий клубилась тьма. Я не мог их прочитать, но они вызывали у меня ощущение, что они говорят о смерти. О том, что здесь все равны — и богатый, и бедный, что все превратятся в прах и тени.

Я прошел мимо одного камня, который был выше меня, и увидел, что его вершина расколота, и из трещины торчит что-то белое — кость. Большая, толстая, похожая на ребро крупного животного или человека. Я не стал останавливаться.

Тени все шли. Их становилось больше, они уплотнялись, и скоро мы уже не могли идти в стороне — нас втянуло в общий поток. Я чувствовал, как они касаются меня, проходят сквозь меня, оставляя на коже легкий холодный след. Это не было больно, но это было неприятно, как будто кто-то проводит мокрой тканью по рукам и лицу.

Я сжал зубы и шел дальше. Василий был рядом, я видел его широкую спину, и это успокаивало — я знал, что он не исчезнет, что он реален, что он здесь, со мной. Почувствовав мой взгляд он повернулся, улыбнулся и… подмигнул мне. Нет, ему не было скучно — все происходящее его забавляло. Кто же он, на хрен, такой⁈

Через некоторое время я заметил, что тени начинают менять свое поведение. Они не просто шли — они как будто искали что-то. Их руки, которые раньше висели неподвижно, начинали подниматься, тянуться вперед, к какой-то невидимой цели. Их контуры становились более четкими, и я даже угадывал в некоторых из них очертания лиц — смазанные, неясные, но все же различимые. Там были высокие скулы, впалые глаза, тонкие губы. Это были люди. Они когда-то были людьми. И теперь они шли к тому месту, где их ждала судьба.

Поток замедлился. Тени начали останавливаться, собираться в группы, и я понял, что мы приближаемся к чему-то важному. Горизонт стал темнее, и теперь я различал там какие-то строения — не такие, как в той части Дуата, где была река. Здесь были низкие, приземистые здания, сложенные из того же серого камня, с плоскими крышами и узкими окнами, похожими на бойницы. Между ними вились тропы, и по ним также двигались тени, но уже не толпой, а поодиночке, как будто они знали свой путь.

Я остановился, чтобы оглядеться. Василий встал рядом, и я слышал его дыхание. Он не говорил, и я не говорил. Мы просто смотрели.

Перед нами открылась огромная площадь, вымощенная плитами. По краям стояли колонны — массивные, квадратные, с капителями в виде голов шакалов и соколов. Они были серыми, но на них лежал налет чего-то черного, как копоть, и от этого они казались живыми, как будто они росли из земли и дышали. В центре площади возвышался алтарь. Простой, без украшений, но его поверхность была черной, как обсидиан, и на ней лежал нож — длинный, с изогнутым лезвием, которое тускло поблескивало в сером свете.

Рядом с алтарем стояли весы — те же, что я видел в храме, только здесь они были в несколько раз больше, и их чаши были размером с небольшой щит. Одна чаша была пуста, и в ней клубилась тьма. В другой лежало перо, но не черное, а белое, сияющее, и от него исходил свет, который разгонял серость вокруг. Это был свет правды. Свет суда.

Тени подходили к весам по одной, останавливались перед ними, и я видел, как пустая чаша опускалась, а та, что с пером, поднималась. Это длилось мгновение, а потом тень растворялась, исчезала, и на ее месте оставалась только легкая дымка, которая рассеивалась, не оставляя следа. Они проходили суд, и каждая из них проигрывала. Ни одна не оказалась легче пера. Ни одна не была достойна.

Я смотрел на это, и внутри меня что-то сжималось, холодный комок страха и отчаяния, который я пытался проглотить, но он не проходил.

Мы стояли в толпе теней, и они не обращали на нас внимания. Они просто ждали своей очереди, и их полупрозрачные тела колыхались от невидимого ветра. Я понял, что мы тоже должны пройти. Мы не могли вернуться, не могли обойти. Единственный путь лежал через этот суд.

Я повернулся к Василию, и он посмотрел на меня. В его глазах я увидел ту же мысль. Мы шагнули вперед, и толпа расступилась перед нами, как вода перед камнем.

Песок внезапно перед нами вздыбился и, поднявшись метра на три, осыпался, явив фигуру Анубиса. Тот щелкнул челюстью, как-то встряхнулся и…

— Воняет ящерицей, — брезгливо выдал он.

— Слышь, псина облезлая, базар фильтруй. За ящерицу и спросить можно, — лениво отозвался Васька.

— Навь вмешивается в дела Дуата? — Анубис, нахмурясь, смотрел на него.

— Старший сказал — я делаю. Не тебе, трупоеду, оспаривать его решения. Не ссы, я тут чисто номинально. Присмотрю, чтобы Вовчика не надули. Мне до ваших разборок дела нет. Но ты ж знаешь, могу и врезать, если что. Что у вас за проблемы?

— Ра.

— Я знаю, что с Ра. Конкретику давай.

— Он проснулся и хочет взять свое. Другие боги ему не нужны — он хочет остаться один. Я помеха. Если он возьмет верх, то люди станут бесправными рабами, питая его суть, как это было тысячи лет назад. Если я — все останется как прежде.

— И какую роль ты уготовил для Вовчика?

— Он мой аватар и должен мне помочь.

— А взамен?

— Я отпущу души убитых.

— Стоп, — влез я. — Разговор был не об отпустить, а об оживить. Иного нет.

— Я смогу это сделать, когда ты поделишься со мной силой. Победив Ра, я обрету былую мощь, и Царство Мертвых будет покорно мне…

— Ну так дела…

— Стой, — вмешался Васька. — Не спеши. Ты сам-то понял, на что подписываешься?

— Объясни.

— Сила. Ты же слышал о силе. Как, думаешь, он ее возьмет?

— Ну, наверное, через алтарь…

— Ага, через него. Заберет твое тело и сожрет душу. А потом отпустит всех, ага. И после сразу тоже сожрет. Это ж шакал — синоним жадности. Он никогда не отдаст то, что считает своим. Согласишься и даже на перерождение не сможешь отправиться. И своих не вернешь.

— Это правда? — я посмотрел на Анубиса.

— Долг аватара — пожертвовать собой во имя бога своего, — пафосно провозгласил он.

— А взамен…

— Радость от того, что был полезен.

— На хер — это туда, — махнул я рукой туда, откуда мы пришли. — Мы с тобой о чем договорились? Я таскаю на себе твой алтарь, посвящая тебе все дела свои, давая силу, а ты оживляешь всех погибших в академии и мою сестру. По-другому никак.

— Ты не понимаешь! Если Ра одержит верх, люди превратятся в рабов! Мир рухнет!!!

— А на хрена мне мир, в котором не будет меня? Нет, я не герой и жертвовать собой ради сомнительной перспективы не буду. Давай нормально договариваться. Иначе — пошел в жопу.

— Да как ты смеешь!!! — вскинулся он, резко увеличиваясь.

В его руках возникли парные серпы, сочащиеся тьмой. Вот недавно я такими же бился с девчонками.

— Пафос-то поуменьши, — зевнул Васька. — Ты же знаешь, что ни хрена ему не сможешь сделать. Ты сейчас лишь образ, проекция. А тушка твоя лежит где-то далеко, спрятанная ото всех глаз. Но уверен, я смогу ее отыскать и нагадить тебе прям на морду. Ну, и ручки-ножки там оторвать, чтоб неповадно было. Договаривайся нормально, без лазеек. И ты ж меня знаешь, я тебе уже три раза зад надирал. Могу и в четвертый раз повторить.

— Ты бил Анубиса⁈ — обалдел я.

— Не в этом мире, — отмахнулся он. — Но было дело. Я ж потому с тобой и пошел. Подлый он… как шакал. И жадный что писец. Все, время не будем тратить, решайте.

— Я не могу оживить людей без прежней силы, — пророкотал Анубис.

— Какие есть еще варианты, кроме пожирания моей души и захвата тела? — спросил я.

— Ну… — задумался он. — Если победить Ра, то я могу поглотить его, и тогда силы вернутся.

— Тебе принципиально побеждать его лично?

— Нет, достаточно нанести последний удар, чтобы он умер именно от моей руки.

— Василий? — посмотрел я на парня.