Потом пришла паника. Паника была тихой и липкой, как трясина. Если казна пуста, он не сможет платить янычарам. Если янычары не получат жалованье, они взбунтуются. Если они взбунтуются — его свергнут. Если его свергнут — он умрет. Или, что еще хуже, его посадят в клетку, как зверя, и будут показывать народу. Ахмедшах вдруг представил это — свою жирную, уже немолодую фигуру в железной клетке на площади, и его вырвало прямо на ковер. К тому же, стоит просочиться слухам, как кредиторы вцепятся в него в собака в кость!!!

Казначей с ужасом смотрел на султана, который хватал ртом воздух и хрипел. Наконец Ахмедшах смог совладать с собой. Паника отступила, сменившись новой волной злости — холодной, расчетливой.

— Встань, — приказал он казначею.

Эфенди поднялся, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Ты сказал, что следы ведут в Персию? — спросил султан голосом, в котором не было ни капли сомнения.

— Да, Ваше Величество. Наши маги-криптографы подтвердили. Все логи, все транзакции указывают на сервер в Исфагане. Там были зарегистрированы счета-однодневки, на которые выводились деньги.

Ахмедшах кивнул. Он не был дураком. Он понимал, что все это могло быть подставой, но в данный момент ему нужен был враг. Персия была врагом старым, привычным, понятным. Обвинить персов — значит, перевести гнев народа с себя на внешнего противника. Султан знал этот прием еще от отца — когда все плохо, найди виноватого за границей.

— Собери совет, — сказал он. — Всех военачальников, визирей, главного кадия. Через час я хочу видеть их здесь. И приготовь указ о мобилизации флота и армии. А еще позови главного дульсиза (палача). Чую, для него сегодня будет работа.

Казначей поклонился и вышел, пятясь, как рак. Ахмедшах остался один. Он сел обратно в кресло, провел ладонью по лицу и закрыл глаза. В голове крутились цифры — такие огромные, что он не мог их даже представить. И все они исчезли. За одну ночь или утро. Или иблис знает когда.

Через час в большом тронном зале собрались все, кто имел значение. Визири в своих чалмах и широких шароварах стояли полукругом, военачальники сжимали рукояти сабель, кадий перебирал четки и хмурился. Ахмедшах сидел на троне, и его лицо было непроницаемо, как маска.

Он говорил спокойно, но в голосе чувствовалась сталь:

— Вы уже наверняка все знаете, что произошло. Казна пуста. Наши счета обнулены. Но враг не учел одного: мы — Османская империя (турки предпочитают называть себя именно османами), и нас не сломить лишением денег. У нас есть войска, есть флот, есть честь. Мы не будем сидеть сложа руки. Мы нанесем ответный удар по банковской системе Персии. Они хотят войны? Они получат войну. Но прежде мы разорим их так же, как они разорили нас.

Он помолчал, давая словам осесть в головах присутствующих. Визири переглянулись. Один из них, старый Сеид-паша, осторожно заметил:

— Ваше величество, у нас нет денег на войну. Армия не получала жалованья уже месяц. Янычары ропщут. Если мы объявим войну еще и персам, нам придется поднимать налоги, а народ и так на грани.

— Я знаю, — отрезал Ахмедшах. — Поэтому мы не будем тратить деньги на войну. Мы просто разорим их так же, как они разорили нас. У нас есть специалисты? — он обвел взглядом зал. — Есть у нас хакеры-шмакеры, маги-программисты, которые не запятнали себя некомпетентностью?

Из задних рядов выступил молодой человек в очках — начальник магического бюро связи.

— Ваше Величество, есть. Дайте нам сутки и мы нанесем удар, от которого содрогнется небо.

— Идиот. Мне надо, чтобы не небо содрогалось, а казна Дария!!! — заорал султан. — Действуйте. Время не ждет. Начинайте немедленно. Если завтра у Дария будут еще деньги, у тебя не будет головы. И подготовьте указ об экстренном сборе средств с богатых купцов. Под угрозой конфискации имущества.

Сеид-паша вздохнул, но не возразил. Все знали, что если султан решил, то оспаривать бесполезно.

Совещание затянулось до ночи. Ахмедшах отдавал приказы, подписывал бумаги, слушал доклады. Он был сосредоточен и решителен, но внутри у него все дрожало, как студень. Он чувствовал, что ситуация выходит из-под контроля, и это чувство было хуже любой боли.

На следующий день по Стамбулу поползли слухи. Сначала тихие шепоты на базарах, потом громкие разговоры в кофейнях.

«Говорят, денег нет», — перешептывались торговцы пряностями.

«Султан спустил все деньги на свой гарем», — ворчали лодочники на пристани.

«Нас всех обложат налогами, чтобы заполнить дыру», — вздыхали ремесленники.

К вечеру уже никто не сомневался — казна пуста, и это не слухи, а факт.

На площадях начали собираться толпы. Поначалу они были тихими, но к концу дня к ним присоединились студенты медресе, подзуживаемые персидской разведкой, а потом и мелкие торговцы, которые почувствовали резко взлетевшие цены на фоне распространившихся слухов. Они кричали: «Хлеба!» и «Где деньги, султан?». Гвардейцы пытались разогнать их, но толпа только росла.

Ахмедшах, глядя из окна своего дворца на дым и крики, понимал: если он ничего не сделает, бунт начнется уже завтра. И тогда его снесут волной народного гнева.

В тот же день в гавань вошли корабли с корпусом янычар, которые экстренно вернулись из Египта. Ахмедшах приказал направить их в казармы и ждать новых распоряжений. Но когда янычары высадились на берег, они выглядели не как верные слуги, а как стая голодных волков. Их форма была потрепана, лица загорелы и суровы, и в их глазах читалась злоба — не на персов, а на того, кто не платил им жалованье уже два месяца. Да, именно два, хотя султану докладывали, что всего один.

Среди офицеров янычар выделялся один молодой командир, который вел себя слишком дерзко. Он требовал встречи с султаном, требовал объяснений, требовал денег. Ахмедшах послал к нему своего человека, но тот вернулся с пустыми руками.

— Ваше Величество, — доложил посланник. — Они говорят, что если не получат жалованье через три дня, они пойдут на дворец сами. И они упоминают имя Мехмета.

При звуке этого имени Ахмедшах вздрогнул. Мехмет был его старшим сыном, который уже несколько лет жил в Анталье и категорически не хотел возвращаться в Стамбул, понимая, что его тут ждет петля дульзиза. Султан думал, что Мехмет дрожит от страха, и эту проблему можно решить в любой момент. До поры о нем ничего слышно не было. Но теперь имя мятежного принца снова всплыло. Янычары поддерживали его. Они видели в нем альтернативу старому, жадному султану, который оставил их без денег.

Ахмедшах заперся в своих покоях и целый день никого не принимал. Он пил кофе, курил кальян, смотрел в стену. Мысли метались, как мухи в банке. Нужно было принять решение. Если он объявит войну Персии, это отвлечет народ, но война без денег — это самоубийство. Если он признается, что виноват кто-то другой — например, его же придворные маги, — это вызовет еще больше хаоса. Если он пойдет на поклон к янычарам и попросит их подождать, он потеряет лицо. А если потеряет лицо, то потеряет и власть, а с ней и голову.

И тогда он решил.

Наутро был издан указ, который гласил, что виновниками кражи казны являются персидские лазутчики, внедрившие в биржу зловредный магический вирус. Указ обвинял персов в покушении на благосостояние османского народа и требовал мобилизации для наказания врага. Тут же появились объявления, что султан лично возглавит поход на Персию, как только будут собраны деньги. С купцов снова потребовали налоги — на этот раз «добровольные пожертвования на оборону». Те, кто отказывался, объявлялись пособниками персов.

Слухи о войне разлетелись по городу быстрее, чем пожар по сухой траве. Часть народа действительно переключилась — вместо того, чтобы думать о пустой казне, люди начали обсуждать, как они разгромят ненавистных персов и сколько всего захватят у них. Патриотические настроения закипели, особенно среди молодежи. Кое-где даже прошли стихийные митинги в поддержку султана.

Но старые, бывалые янычары не купились на эту уловку. Они знали, что война требует денег, а денег нет. Их офицеры открыто говорили в казармах: «Султан врет нам. Он не сможет вести войну. Он просто хочет заставить нас замолчать и дать ему время. А потом нашими телами он устелет себе дорогу».