Он остановился перед массивной стальной дверью, на которой были выбиты какие-то символы. Я не узнал ни одного — все они мерцали слабым белым светом, переливаясь друг в друга. Гордеев положил ладонь на дверь, и символы вспыхнули ярче. Что-то щелкнуло, загудело, и дверь отъехала в сторону с тихим шипением.

— Защита, — сказал он, проходя вперед. — Уровень высший. Даже если тут взорвется магическая бомба, наружу не вылетит ни искры. Кстати, однажды взорвалась — я проверял. Снаружи даже легкой тряски не было.

Я шагнул за ним и замер.

Арена была огромной. Я даже не ожидал, что под дворцом может быть столько пространства. Пол — ровный серый камень с темными прожилками, размеченный золотыми линиями, которые складывались в сложный узор. Стены уходили вверх на метров тридцать, и на самом верху я увидел мерцающую пленку — защитный купол. По периметру стояли магические светильники в виде факелов, но огня в них не было — они просто светились ровным белым светом, разгоняя тени по углам. В углах виднелись стойки с оружием: мечи, копья, даже несколько арбалетов с синими рунами на прикладах.

— Здесь никто не помешает, — сказал Гордеев, снимая с плеч мундир.

Я заметил, что под мундиром у него была не рубашка, а плотная черная майка без рукавов. И руки у него были… я даже не знаю, с чем сравнить. Как стволы вековых дубов, все в мышцах и шрамах. Он сжал кулаки, и я услышал, как хрустнули костяшки.

— Снимай пиджак, — сказал он. — И не держись за свои привычные заклинания. Сегодня мы будем делать все по-другому.

Я снял его, остался в рубашке. Мы встали на середину арены, друг напротив друга, шагах в десяти. Я чувствовал, как колотится сердце, и пытался успокоить себя: «Ты ведь этого хотел, ты приехал именно для этого».

— Итак, Владимир, — сказал Гордеев. — Покажи мне, что у тебя есть. Не сдерживайся. Я не сломаюсь. Докажи, что тебе есть куда расти, и покажи, чему ты научился.

Я сосредоточился. Внутри меня появился небольшой шарик — пульсирующий, горячий, который я научился чувствовать еще в первые дни. Я выдохнул, и шарик рванул вверх, выплеснувшись через руку в виде огненной стрелы. Не шара, а именно стрелы. Она полетела в Гордеева, пронзая воздух.

Нет, можно было сразу жахнуть по максимуму, но у нас тут за контроль разговор и за возможности, а не про голую силу.

Он не увернулся. Не стал ставить щит. Просто поднял руку и поймал мою огненную стрелу голой ладонью. Я сначала подумал, что он сошел с ума, но его рука засветилась слабым голубым светом, и стрела просто погасла в его кулаке, рассыпавшись на мелкие искры.

— Неплохо, — сказал он. — Хороший упор, нормальная скорость. Но ты слишком много думаешь о форме. Ты создаешь шар или стрелу, а надо думать о результате. Что ты хочешь сделать этим огнем? Сжечь? Ослепить? Пробить броню?

— Пробить, — выпалил я.

— Тогда не делай стрелу. Делай иглу. Тонкую, острую, быструю. Попробуй.

Я снова сосредоточился. В этот раз я представил не огненный снаряд, а маленькую, раскаленную точку, которая летит так быстро, что почти невидима. Я выдохнул и пустил ее. Она ударила Гордеева в тот же щит, но на этот раз он дернулся — едва заметно, но я видел — пробила! Ну, почти. Прошла сквозь первый слой защиты, но остановилась во втором.

— Хорошо, — сказал он. — Ты учишься. Это уже прогресс за десять секунд. Но теперь моя очередь.

Он шагнул ко мне — и все изменилось.

Я не успел ничего понять, как воздух вокруг меня стал вязким, как кисель. Мои ноги словно приросли к полу, руки одеревенели, и я не мог пошевелить даже пальцем. Гордеев придавил меня голой силой — обычной, грубой, без изысков. Я пытался вырваться, но сила была чудовищной. А потом он просто сделал шаг и со всей дури зарядил кулаком в мой живот.

Я отлетел метров на пять, кубарем покатился по каменному полу и остановился, хватая ртом воздух. Перед глазами плыли звезды. Больно было так, что я даже не мог выдавить из себя стон — просто сипел, втягивая воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Вставай, — услышал я голос Гордеева. Он стоял на том же месте, руки в боки, и смотрел на меня без всякого сожаления. — Ты просил тренировку. Ты ее получил. Магия — это хорошо, но если у тебя не будет нужных рефлексов, любой мужик с кувалдой тебя уделает, пока ты будешь вспоминать свои заклинания.

Я медленно встал. В груди саднило, но я был зол — не на него, на себя. Потому что знал, что он прав. Я действительно слишком полагался на магию, постоянно забывая о теле.

— Еще раз, — сказал я, выпрямляясь.

Он кивнул, и мы снова начали.

На этот раз я не ждал его атаки — я сам рванул вперед, одновременно создавая воздушный щит, чтобы не дать ему сковать меня телекинезом. Щит сработал — я почувствовал, как его давление сползает с моих плеч, и я снова могу двигаться.

Я подскочил к нему, пытаясь ударить ногой в корпус, но он просто отмахнулся, сбив мою атаку предплечьем, как муху. И тут же нанес ответный удар — в челюсть. Я едва успел поставить воздушную подушку, и кулак пробил ее, но замедлился. Все равно я отлетел, но не так далеко.

— Лучше, — сказал он. — Ты начал думать на шаг вперед. Это уже то, что нужно. Теперь соедини магию с движением. Не просто используй заклинание, а вплетай его в каждый удар.

Я кивнул, вытирая кровь с губы. Кажется, прикусил язык. Но боли я почти не чувствовал — внутри горел азарт.

Мы сошлись снова. Я начал двигаться иначе — каждый шаг ускорял магическим рывком, каждое уклонение подкреплял маленькой вспышкой ветра. Мои руки перестали быть просто руками — они стали проводниками силы. Я научился создавать щиты прямо перед ударом, не задумываясь о том, как это выглядит. Просто чувствовал момент и ставил блок.

Гордеев атаковал мощно, но я уже не был тем недомагом, каким пришел. Я уворачивался, ставил ловушки из огня, создавал ледяные поля под ногами противника, пускал молнии, которые не просто били, а искали цель, обходя щиты. Он хвалил меня редко — только когда я делал что-то по-настоящему стоящее. Но я видел — в его глазах появляется уважение.

Спустя примерно три часа (я потерял счет времени) мы стояли друг напротив друга. Я тяжело дышал, весь в поту, с разбитыми костяшками и парой ушибов, которые уже начали наливаться синевой. Гордеев тоже дышал чаще обычного, хотя на его лице это почти не отражалось. Он провел рукой по седой щетине и сказал:

— Знаешь, что ты сделал за это время?

— Научился уворачиваться от ваших кулаков? — криво усмехнулся я.

— Ты перестал быть учеником, — сказал он. — Ты стал бойцом. Твоя магия больше не отдельная штука, которую ты запускаешь как заклинание. Она твоя часть. Ты используешь ее как дыхание. Этого не каждый достигает за годы. Ты за несколько часов.

Я не поверил своим ушам.

— Вы серьезно?

— Ты сравнялся с сильнейшими магами империи, — сказал он. — По крайней мере, по тому, как ты чувствуешь магию. По силе — ты еще не на пике, у тебя есть резерв, который ты даже не использовал. Но ты дошел до той точки, откуда тебе есть куда расти. Я ничего тебе больше не дам, кроме того, что ты уже взял.

Я стоял и пытался осознать сказанное. Сравнялся с сильнейшими? Я, Вовчик, который год назад едва мог зажечь свечу? Это звучало как бред. Но я чувствовал внутри нечто новое. То, что раньше было пульсирующим шариком, теперь стало целым морем. Теплым, спокойным, огромным. Я вдруг осознал, что могу сделать многое — не потому, что выучил заклинание, а потому что понимаю саму природу магии.

Гордеев подошел ко мне и протянул руку. Я пожал ее — крепко, насколько мог. Рука у него была сухая и теплая, а хватка такой, что я почувствовал, как хрустнули мои пальцы. Но я не дернулся — я тоже умел держать удар.

— Спасибо, — сказал я. — Я никогда этого не забуду.

— Иди, — сказал Гордеев, отпуская мою руку. — У тебя сейчас все болит, но это хорошая боль. Расти. Я буду следить за тобой и радоваться твоим успехам. Ты хороший человек, Владимир Федорович, и я рад, что у империи есть аристократы, подобные тебе.