Сегодня был последний день медитаций, и я прибыл к Княжескому озеру даже чуть раньше, чем стартовал лифт для нашей группы.

Лифт опустил меня на первый уровень. По дороге я настолько глубоко ушёл мыслями в себя, что остальным соискателям отвечал невпопад или вообще невежливо молчал, уставившись в зеркало на лифтовой стенке.

Когда Бабак, деликатно кашлянув, вернул меня в реальность, остальные соискатели уже давно разошлись по своим печатям. «Мою», ту, в которой я медитировал предыдущие два дня, демонстративно никто не занял.

Последняя медитация. Точнее, якобы последняя попытка из трёх, которые мне любезно предоставили Воронцовы с лёгкой руки покойного дедули. Якобы, потому что я не сомневался в том, что сегодня прорвусь. Это сложно назвать попыткой, скорее просто завершением трудного и чрезвычайно важного дела.

Печать в центре зала ждала меня. Круг в полу, расчерченный сложным ритуальным узором. Я подошёл, несколько секунд помедлил, как перед прыжком в прорубь, сел в центр, скрестив ноги и прикрыв глаза.

Сердце билось ровно. Я не испытывал никакого волнения. Внутри меня была только холодная уверенность в том, что сегодня всё будет как надо.

Я медленно, привычно погрузился в свой внутренний мир.

Гармониум развернулся передо мной во всём, не побоюсь этого слова, великолепии.

Стихийное сердце выросло за эти дни многократно — фрактальный конструкт пульсировал, наполняясь праной и продолжая выбрасывать ответвления во все стороны. Два главных канала оставались забитыми почти на четверть.

Огонь и воздух. Я уверен. Я чувствовал их присутствие за этими «пробками», словно воду, скапливающуюся за плотиной. Воду, готовую хлынуть при первой же трещине. Хлынуть и смыть меня к дряни. Но мы скажем этой ассоциации: «Не сегодня», — так ведь, Орлов?

Я махнул рукой незримым наблюдателям.

Печать активировалась.

Поток эфира сдавил тело и перетёк в гармониум с такой силой, что я невольно сжал зубы. Давление нарастало стремительно, превышая всё, что я испытывал прежде.

Воронцовы не скупились — они открыли печать на полную мощность. Возможно, решили, что раз уж я так уверенно держусь, то выдержу и это. А возможно, спекусь прямо в этой печати, и проблема с самоуверенным и наглым молодым талантом рассосётся сама собой. Что не случись, сплошная выгода — всё как бояре любят!

Смешанный с праной эфир врывался в стихийное сердце, заполняя каждое ответвление, каждый отросток конструкта. Плотность энергии росла, и вместе с ней росла боль. Не та терпимая боль прошлых дней, а острая, режущая, словно кто-то вбивал раскалённые иглы в солнечное сплетение.

Я направил ядовитую смесь энергий к первому каналу. Огонь. Я так чувствую.

Пробка сопротивлялась. «Кристаллизованная» смесь праны и эфира не желала растворяться. По ощущениям, я будто пытался кулаком пробить бетонную стену.

Я усилил поток, добавляя чистый эфир, текущий из печати. Давление внутри гармониума подскочило. Боль стала нестерпимой. Казалось, что внутренности выворачивает наизнанку, а кости выворачивает наружу.

Но пробка начала крошиться. Поддалась.

Я почувствовал, как первые крупицы осыпаются, открывая микроскопические просветы. За ними билась стихия. Живая, голодная, ищущая пищу. Огонь чувствовал меня так же, как я чувствовал его. И он хотел вырватьс. Хотел стать частью меня. Не знаю, правда это или я выдавал желаемое за действительное. Но мне важно было удержать контроль.

Внешний поток эфира был слишком мощным. Я не успевал перерабатывать энергию, направлять её в нужные русла. Прана смешивалась с эфиром хаотично, образуя завихрения силы внутри гармониума. Стихийное сердце пульсировало, его отростки растягивались больше необходимого, угрожая разорваться.

Я сузил поток, пытаясь вернуть баланс.

Пробка в канале огня треснула.

Трещина разрослась мгновенно, выдувая последние «крошки» того, что представлялось мне как кристаллическая пробка. Преграда рассыпалась, словно разбитое стекло. Огонь хлынул в гармониум. В сердце.

Это было не похоже ни на что из того, что я испытывал прежде.

Стихия ворвалась в мой внутренний мир потоком сверхъестественного жара, обжигая изнутри, казалось, каждую клетку тела.

Лёгкие сжались, отказываясь работать. Сердце, пропуская удары, забилось в ритме песен Фольтарезы.

Огонь заполнял стихийное сердце, расширяя его, ломая привычную структуру. Фрактальные ответвления вспыхивали одно за другим, превращаясь в раскалённые нити. Мой гармониум пылал изнутри.

Я всё ещё сохранял контроль. Направил прану к огню, пытаясь обуздать стихию, заставить её течь по заданному руслу. Но огонь не слушался. Он жил своей жизнью, подчиняясь только собственной природе. Жечь. Дотла. В пепел.

Боль перешла, казалось, все мыслимые границы. Это была иллюзия, порождённая гармониумом, но от этого мне было не легче. Мозг не видел разницы между реальной болью и болью от пылающих стихийных каналов. Он просто визжал где-то за стальной стеной моего контроля, требуя прекратить «это всё» немедленно.

Но я не собирался останавливаться. Сделана только полдела. Я ещё не достиг предела и не закончил.

Будто отвечая на мои мысли, в этот момент давление эфира извне достигло пика. Печать работала на максимуме, вливая в меня энергию с чудовищной скоростью. И под этим чудовищным напором начала крошиться вторая пробка.

Воздух.

Есть!

Пробка в канале воздуха рассыпалась.

Стихия ворвалась в сердце гармониума ураганом.

Если огонь был неистовым, всё пожирающим жаром, то воздух — это разрывающая сила. Он врывался в гармониум, сталкиваясь с огнём, закручивая его в спирали. Два потока схлестнулись, образуя вихрь. Стихийное сердце выбросило ещё несколько отростков, поглощая энергию обеих стихий.

Давление стало абсолютным. И в какой-то момент я перестал чувствовать боль. Перестал чувствовать тело. Я слился с гармониумом.

Я стал огнём.

Я стал ветром.

Фрактальные ответвления множились, разбегаясь в измерения, которые я не мог ни осознать, ни почувствовать. Часть «лишней» энергии рванула в свободное, пока ещё, место, расширяя зачатки моего эфирного средоточия.

Я перестал контролировать процесс. Я стал процессом.

Вместе с огнём и воздухом моё я вращалось внутри стихийного сердца, образуя единое целое. Воздух раздувал пламя, огонь раскалял воздух, создавая восходящие потоки. Вихрь внутри гармониума ускорялся.

И, наконец, стихийное сердце не выдержало. Нет, оно не тресунло и не разорвалось. Оно выплеснуло обе стихии из меня в реальный мир.

Я немедленно пришёл в себя, отринутый от восхитительного единения с силой.

Огонь вырвался из меня, устремившись вверх.

Я открыл глаза и увидел, как с моих рук слетают огненные струи, бьющие в потолок зала.

Моё пламя было ярким, почти белым, с красными и оранжевыми прожилками.

Следом из «сердца» вырвался воздух.

Поток ветра закрутился вокруг огненного столба, образуя спираль. Он раздувал пламя, поднимая его всё выше, заставляя танцевать и извиваться. Ветер выл, свистел, бился о потолок зала.

Печать подо мной треснула, не выдержав обратного потока энергии и погасла.

Я сидел в эпицентре стихийного шторма. И наслаждался этим.

Это было проявление чистой магической силы, момент единения и слияния. Момент моей инициации. Стихии как будто праздновали своё рождение, заявляли миру о себе.

А я чувствовал восторг. Острый, пьяный, всепоглощающий.

Боль исчезла. Осталось только ощущение энергии, переполняющей тело. Огонь и воздух были теперь не абстрактной стихией. Они стали моей силой! Я чувствовал их так же ясно, как собственное биение пульса.