В шкафу отыскала пучок колбасок, кусок сыра, остатки хлеба, который сама пекла, и пакет печенья. Сложила все это в маленькую корзинку и выглянула на улицу, чтобы убедиться, что дети не сбежали.

Веснушчатый мальчишка гладил по голове своего друга. Тот уже не плакал, но от пролитых слез грязь на личике размазалась и теперь “украшала” щеки дорожками. Мой взгляд зацепился за пыльные ладошки малышей, разодранные штаны в районе коленей, всклокоченные темные волосы. У этих детей, наверное, нет даже ножа, чтобы порезать сыр… Да и как вообще им можно дать нож, малыши же совсем!

– Заходите в дом, – отставив корзинку, сказала я.

Ребятишки не стали спорить, тут же юркнули ко входу. Я убрала тарелку с котлетами на тумбу и поспешила открыть дверь.

Мальчишки топтались в гостиной, зыркая по сторонам и принюхиваясь. Вся ситуация вызывала во мне неловкость, я не знала, что делать, что говорить. А как объяснять Тиммиону, почему ему придется завтракать с “ничьими” детьми?

– Пойдемте вымоем руки, – я наконец спохватилась, что с грязными руками им за стол точно нельзя. Это ж все-таки небезопасно для их здоровья, в первую очередь. Мало ли, сколько микробов занесут в организм? То, что они все время едят грязными руками, меня в тот момент не волновало. Мне интуитивно хотелось сделать что-нибудь хорошее для малышей, вот только в силу неопытности общения с беспризорниками я понятия не имела, что можно делать, а что нельзя.

В бане налила воды в таз, и пока ребятня пыталась отмыть грязь уже въевшуюся в кожу, я терпеливо держала в руках полотенце. Мальчишки вымыли и лица, причем тот, что с веснушками, помогал второму умыться так, чтобы мыло не попало в глаза.

Проводив малышей на кухню, предложила им присесть за стол. Нарезала сыр, хлеб, на тарелку выложила колбаски, а в чашки налила горячего чаю. Вазочку с конфетами и печеньями решила предложить чуть позже, когда поедят.

То, с какой жадностью ребятишки вгрызлись в хлеб, меня поразило. С открытым от удивления ртом наблюдала за тем, как один из ребятишек запихивает в рот то колбаску, то сыр, то хлеб, и все это почти не жуя, а мгновенно глотая.

Глаза защипало от подступающих слез, и я судорожно выдохнула. Неведомое мне ранее чувство жалости оказалось столь же сильным, сколь и неожиданным. Я не услышала ни шагов за окном, ни то, как открылась входная дверь. Все наблюдала за ребятней, то подливала им чай, то подкладывала сыра.

Тиммион остановился на входе в кухню. Я заметила его, когда в очередной раз возвращалась от печи к столу с чайником в руках. Мужчина взглядом спросил у меня, что происходит, а я отмахнулась. Не до него сейчас.

– Это возьмите с собой, – голос у меня дрожал от напряжения. Высыпала конфеты и печенье из вазочки в бумажный пакет и протянула его веснушчатому мальчишке.

Теперь и дети увидели моего соседа. Веснушчатый отложил кусок хлеба и глянул на друга, а когда тот ни на миг не отвлекся от еды, хлопнул его по плечу.

– Поздоровайся, – прошипел мальчишка, и второй приветственно замахал ручкой Тиммиону.

– Я буду в гостиной, – тихо проговорил мужчина, обращаясь ко мне.

Я только кивнула. Если бы открыла рот, чтобы сказать хоть слово, разревелась бы.

Наевшись, дети убежали, едва ли не тысячу раз сказав “спасибо”. Мне впервые в жизни кто-то настолько искренне смотрел в глаза с благодарностью, что я все же залилась слезами, закрыв дверь за ребятишками. Припала к ней лбом и беззвучно плакала, стыдясь слез перед Тиммионом. Мужчина все это время молча сидел на диване, но я чувствовала спиной его взгляд.

Успокоилась не сразу. Вытерла мокрые щеки подолом платья, нисколько не заботясь о том, что оголяю бедра, а сосед это видит. В тот момент мне было совершенно плевать на то, кто и что обо мне думает, ничто не имело значения больше, чем тихое “Спасибо” за кусок простого хлеба.

– Я приготовила яичные котлеты для тебя, – произнесла глухим голосом, направляясь на кухню.

Мужчина последовал за мной.

– Яичные? Не пробовал таких никогда, – сосед старался говорить веселым тоном, с улыбкой, но я чувствовала, что и его мысли далеко отсюда.

Поставила тарелку с котлетами на стол, налила в чашку остатки чая из чайника, и села на подоконник. Собиралась позавтракать вместе с Тиммионом, но теперь кусок в горло не лез. Рассеяно скользила взглядом по ухоженным домикам, цветущим клумбам, редким прохожим в красивых платьях и костюмах. Большая часть горожан, появляющихся на нашей улице, были совсем не бедными, судя по их экипажам и одеждам. Вот только все они захаживали в ателье, что было рядом с моим домом, и никто не заглядывал ни в мясную лавку, ни в молочную. У продуктовых я чаще видела женщин в старых застиранных одеждах, скорее всего, они были слугами или простыми горожанами.

Каждое утро начиналось с того, что женщины забегали за продуктами, по дороге здороваясь друг с другом приветливыми улыбками, и убегали дальше по своим делам. Чуть позже, в то время, как мы с Тиммионом обычно завтраками, появлялись и богатеи. Эти ни с кем не здоровались, их лица имели одинаковые выражения собственного превосходства и презрения к женщинам, бегущим от лавки к лавке, нагруженным пакетами с едой.

Я наблюдала каждое утро одно и то же, но не зацикливала свое внимание на этом до сегодняшнего дня.

– Ты видел раньше этих детей? – спросила тихо, лениво разглядывая тощую брюнетку, которая, стоя напротив ателье, нетерпеливо ждала, когда ее спутник отсчитает золотые монеты. Монеты перекочевали в руку девушки, и та скрылась за дверьми гостеприимной швейной лавки. Я отвернулась.

– Они часто появляются на нашей улице, – ответил Тиммион задумчиво. Он съел уже почти все, что было на тарелке, но так и не произнес привычного: “Спасибо, очень вкусно”. Мысли мужчины, как и мои, занимало вовсе не насущное.

– Приютские?

– Не думаю. В приюте за детьми достаточно хорошо следят, они не смогли бы сбежать.

– А где они тогда живут?

– Дома с родителями или бабушками-дедушками – пожал плечами мужчина. – Конкретно эти двое – братья, тот, что весь в веснушках, старший. Ему лет шесть, а младшему около пяти. С кем они живут, не знаю. Их можно часто встретить у пекарни госпожи Белен или у продуктовой лавки. Госпожа Белен отдает им невостребованный товар, а в молочной лавке часто можно получить бесплатный заплесневелый сыр.

Спрашивать, что за родители такие у этих детей, не имело смысла. Возможно, кого-то из них я даже уже видела у таверны Ивона.

– Я занялся изготовлением прилавка, – спустя пару минут молчания сказал Тиммион, и я наконец заставила себя больше не думать о беспризорниках. – Пока только рассчитал примерные размеры. Пойдем ко мне, выберешь дерево, какое понравится.

Я сползла с подоконника, убрала грязную посуду в таз, чтобы потом помыть, и с улыбкой кивнула мужчине.

– Большой выбор?

– Всего два варианта, но ты все же посмотри оба.

Когда мы вышли из дома, я не стала запирать дверь. В очередной раз порадовалась, что кузница находится в нескольких шагах от моего дома, и мне не нужно все время брать с собой ключ, когда иду к Тиммиону.

Мужчина ушел под навес в дальний угол, а вернувшись, протянул мне две совершенно одинаковые коричневые дощечки. Правда одна из них была чуть темнее.

– Триликус, – Тиммион указал на ту, что была темнее. – А вторая – орех.

– Что за дерево “триликус”? – недоуменно переспросила, вспоминая, слышала ли когда-нибудь это название.

Сосед взглянул на меня так растерянно, что я тут же прикусила язык. Видимо, триликус в Ассоне распространенное дерево.

– Большинство лесов в Лимбурге – триликусовые. Странно, что ты не знала.

– Я многого не знаю, – отмахнулась я раздраженно. – Вот такая я глупая, что ж теперь.

– Эй, – Тиммион неуверенно улыбнулся, заглянув мне в глаза. – Кто тебе сказал, что ты глупая?

“Мама”, – подумала я, но вслух ничего не сказала. И дело-то даже не в знаниях чужих триликусовых лесов, а в том, что в свои двадцать пять я и правда мало что знала. Тем страшнее мне жить в новом мире, когда и в своем-то была не очень самостоятельной.