В ту же ночь раздался долгожданный звук – дверь триста шестой квартиры открылась. Я не ошиблась. Вера триста шестой оказалась тоньше денег. Настолько тонкой, что ее будто можно было просветить насквозь и увидеть силуэт на купюре. И кто бы мог подумать, что в этом свете она увидит именно меня.
Когда в мою дверь постучали, я быстро стерла с лица довольную улыбку и открыла. На пороге стояла триста шестая – бледная, перепуганная. Я молча впустила ее внутрь. Она даже не поздоровалась. Сразу спросила, как спасти сына.
– Я ведь уже сказала тебе. Нужно все оставить и уйти.
Триста шестая стояла, не поднимая головы. Шея согнулась почти под прямым углом к полу.
– Дух самоубийцы, умершего в нищете, нужно как следует умиротворить. Самые приставучие духи – именно такие.
Женщина молча поставила у входа плотный бумажный конверт. По его тяжести и толщине было ясно: если внутри крупные купюры, сумма очень большая. Да и если мелкие – все равно вполне приличная. И, честно говоря, убрать из дома ее бесконечные церковные песнопения и раздражающий голос тоже представлялось мне неплохим бонусом.
– Если муж узнает, я труп.
– Сейчас не муж главная проблема, а дух самоубийцы, прицепившийся к твоему сыну! О муже потом будешь думать.
Я медленно подошла к ней нарочито тяжелой походкой, с нужным выражением лица и, слегка надавив на плечо, заставила опуститься на колени. Положила ладонь ей на голову.
– Вот так… правильно. Голову нужно склонить.
Минут пять я невнятно бормотала, двигая рукой в ритме собственных слов. Голова триста шестой начала послушно качаться в такт моей ладони.
Когда я решила, что хватит, резко напрягла руку и сильно толкнула ее.
– Ну что… посмотрим, сбежал ли он.
После этого я снова закрыла глаза и добавила:
– Цепкая тварь!
Потом глубоко втянула воздух, напрягла пальцы и еще раз резко толкнула ее в голову так, что она повалилась назад.
При виде этой пожилой женщины, распластавшейся на полу и тупо смотрящей на меня снизу вверх, я едва не расхохоталась. Но продолжила играть роль измученной шаманки, только что закончившей тяжелую борьбу с духами. Несколько раз шумно перевела дыхание и наконец произнесла:
– Все. Теперь уходи. И быстро. Если задержишься – дух самоубийцы снова к тебе прицепится.
Триста шестая с трудом поднялась. Ее качало от усталости, однако на лице уже появилось облегчение – будто все действительно закончилось. И, глядя ей вслед, я вдруг почувствовала что-то вроде жалости. Но если человек снова обрел душевный покой – услуга оказана в полном объеме. Ее тяжелое тело жалко пошатывалось, пока она торопливо уходила прочь.
Когда за ней закрылась дверь, я сразу заглянула в плотный конверт. Еще немного, и можно будет начать новую жизнь.
* * *
Теперь я больше не вижу духов. С одной стороны, это хорошо. С другой – пора начинать беспокоиться о том, на что жить дальше. Хотя слышать людей мне по-прежнему достаточно. Я ведь ничего сверхъестественного не делаю. Просто собираю информацию, которую они сами же и выбалтывают. Удивительно, как легко рухнула такая «крепкая» вера триста шестой. Впрочем, секты всегда цепляются за людей с дырой в душе. А раз вера изначально ложная, ломается она еще проще.
С такими людьми, как триста шестая, нельзя действовать осторожно. Их нужно готовить на сильном огне и быстро. Ни медленного жара, ни тонкой работы тут не требуется. Достаточно хорошенько напугать, и все. Такие люди… как будто белые и пустые внутри. Хотя нет. Белый цвет для сектантов слишком чистый. Они просто немного глупее остальных.
В каком-то смысле я всего лишь возвращаю миру то, что когда-то сделали со мной. Чтобы вернуть деньги, которые выманил у нас с матерью пастор-мошенник, и снова жить нормально, мне остается только использовать те же методы. Реальность, в которой я живу, тяжелее любого чувства вины.
Да и вообще, я тоже жертва. Такая ненормальная фанатичка, как триста шестая, получила по заслугам. Я просто пытаюсь подняться чуть выше по этой пирамиде. Как сын триста шестой. Вот и все.
[Квартира 303]
Лучше всех мне известно одно: я не из тех, кто способен собственными руками убить человека. Что бы ни подозревал этот бездарный следователь, правда от этого не изменится. Я даже вида крови на руках не переношу. Поэтому мне тяжело готовить рыбу. Наверное, именно поэтому я люблю выпечку.
Я всего лишь жаловалась. Просто скулила от усталости, как раненый ребенок, который тихо стонет от боли.
В чем моя вина? Разве это преступление – вырастить преданного щенка, который во всем мне подчиняется? Наоборот, мне должны быть благодарны. Когда кому-то действительно было плохо, рядом оказывалась именно я. Я становилась другом. Почти семьей. Наблюдала, заботилась.
Мужчина сломался, когда рухнула его жизнь и деньги закончились. А потом начало разрушаться и тело – и тогда я просто дала ему обезболивающее, которое принимала сама.
Тирамин. Один из провокаторов мигрени. В свежем молоке его нет, но в процессе брожения он появляется – именно поэтому такие продукты часто вызывают головную боль. Его много и в красном вине. Нитрит натрия[534]. Полно в сосисках, беконе, вяленом мясе, салями. Это он вызывает знакомую многим пульсирующую боль в висках. Если внимательно поизучать – еды, способной спровоцировать мигрень, вокруг удивительно много.
Однажды мужчина мучился от сильной головной боли после вина с сыром. Он решил, что виновато красное вино. Но я знала: и в вине, и в сыре содержится один и тот же тирамин. После этого я начала заполнять холодильник сырами. К ним добавились и другие продукты с высоким содержанием тирамина: спелые бананы, авокадо. А еще сосиски и бекон с высоким содержанием нитритов. И вскоре головные боли у него стали почти неизбежными.
Он пил разные обезболивающие. Однажды у него проявилась аллергическая реакция на анальгетики пиразолонового ряда. Я ничего ему не сказала. В конце концов, разве можно считать преступлением то, что я просто не предупредила об аллергии? Аллергию на нестероидные противовоспалительные препараты невозможно определить ни по анализу крови, ни по коже. Единственный способ подтвердить ее – снова дать препарат и посмотреть, появится ли реакция.
Я скрупулезно воссоздавала условия эксперимента и проверяла, возникает ли головная боль. Снова давала ему таблетки. Следила за симптомами. И каждый раз реакция повторялась одинаково.
И вот эксперименты закончились, и наступил день икс. Я приготовила последний ужин. Он всегда выпивал только полбутылки, поэтому я заранее открыла новую: половину вылила, половину оставила. В алкоголе растворила то самое обезболивающее.
Но на всякий случай мне требовался план Б. Я осторожно обработала триста четвертую и уговорила ее добавить в молоко внутренности фугу.
Заставить человека, который так любит рыб, убить одну из них, вынуть внутренности и высушить их – задача непростая. Но я сказала, что это лекарство для больного парня, и постепенно смогла ее убедить. Мы даже разыгрывали это в игре в больницу – тренировались на игрушечных рыбках. Честно говоря, мне самой нравилась эта игра. Когда-то я хотела стать детским врачом, а триста четвертая обожала играть в медсестру. Мы удивительно хорошо подходили друг другу. Правда, как социальному работнику, мне приходилось уступать ей роль врача и самой изображать пациента. И я не забыла внушить ей еще кое-что: настоящий врач обязан хранить тайну пациента.
Стоило только сказать, что фугу может помочь больному мужчине, и триста четвертая без колебаний убила рыбу и отделила внутренности. На камерах обязательно останется запись: триста четвертая приходит с молоком в руках. Этого достаточно. Несчастный случай. Причинение смерти по неосторожности. Просто умственно отсталая девушка, которая, как и со своими игрушечными рыбками, решила «поиграть» с настоящей рыбой и по глупости добавила внутренности в молоко. Триста четвертая ведь любила резать игрушечных рыб и устраивать свои игры в больницу. А если полиция начнет задавать вопросы, мне достаточно будет сказать, что я всего лишь упоминала, как люблю блюда из фугу. И с искренним сожалением признать: «Это моя вина. Я была слишком неосторожна». Просто добрая девушка захотела помочь любимой онни и по глупости стала причиной смерти человека.