– Не переживай, я бегом доберусь.
Дэни громко смеется.
– На тебя только что женщина с ножом напала!
– Да это просто царапина.
– Посмотрим, как ты запоешь утром, – отвечает она, высыпая в раковину морковь из пакета. – Спорю, едва сможешь двигаться.
– Честное слово, Дэни, это совсем неглубокий порез.
– В колледже Джордж, открывая банку тунца, распорол себе большой палец с тыльной стороны. И все равно умудрился сделать себе сэндвич.
– Даже шрам до сих пор остался, – говорит он, показывая большой палец. – У меня высокий болевой порог.
– Ты сумасшедший, – смеется Дэни.
Джордж допивает кофе.
– Мне пора, – говорит он, открывая посудомойку и ставя чашку на верхнюю полку.
– Можешь остаться на поздний воскресный обед, – отвечает Дэни, чистя морковь над раковиной, – хотя, пока не объявится отец Бена, мы понятия не имеем, во сколько будем есть.
– Я ставлю жаркое в духовку. Не вернется вовремя – останется голодным. Я пригласил Сэма. По крайней мере, он хоть будет благодарен.
– Спасибо за приглашение, – говорит Джордж, улыбаясь Дэни, – но мне нужно сегодня заехать в больницу. Я пообещал сержанту Паркеру взглянуть на Лиама Кейна. После сегодняшнего хочется остаться у Паркера на хорошем счету.
– Или ты мог бы просто не покупать наркотики в “Розе и короне”, – отвечает она.
– А ты знаешь место получше?
– Ты прекрасно понимаешь, что я не это имела в виду.
– Я беру совсем чуть-чуть.
– Даже “чуть-чуть” – это уже слишком много.
– Так точно, сержант, – отвечает Джордж.
– И не жди, что я буду тебя выручать, когда тебя арестуют.
– Полиция ведь не станет меня за такое арестовывать, правда?
– Я бы не была в этом так уверена, – говорит Дэни. – И не рассчитывай потом заглядывать к малышу, если собираешься подавать такой дурной пример.
– Обещаю, я постараюсь вести себя хорошо.
Он целует Дэни в щеку.
– Ты рассчитываешь что-нибудь узнать по результатам вскрытия Кейна? – спрашиваю я.
– Сомневаюсь, – отвечает он. – Какая у тебя версия?
– Я журналист. У меня не бывает версий – я сообщаю людям правду.
– Чушь, – возражает он. – У тебя всегда есть версия.
– Тут, Джордж, я с тобой согласна, – добавляет Дэни.
Я с виноватым видом поднимаю руки.
– Когда Шерил с тобой говорила, она настаивала, что никого не ранила?
Джордж кивает.
– Да, и я ей поверил.
– Почему?
– В тот момент ей не было смысла мне врать.
– Верно. Значит, она вернулась в лодочный сарай, нашла Кейна и подобрала молоток?
– С которым потом пошла на фермерский рынок, чтобы предупредить доктора Джа, – добавляет Дэни.
– В лесу, прямо перед тем, как замахнуться на меня, – говорит Джордж, – Шерил сказала, что Лиам угрожал доктору Джа после разговора с каким-то индийцем в пабе.
Я тянусь за телефоном.
– В каком пабе?
– В “Розе и короне”.
Я открываю контакт Умы и жду, пока она ответит.
– Бен? – говорит та, взяв трубку.
– Ума, Лиам Кейн поджег вашу машину только потому, что ему кто-то за это заплатил. За несколько дней до того, как он начал вам угрожать, он встречался с человеком индийского происхождения в пабе “Роза и корона” в Ортоне.
В трубке повисает молчание.
– Ума?
– Мой отец пьет в этом пабе.
6. Маниш Джа
“Проводить еще больше времени одному в своем доме, пытаясь сбежать от напоминаний о той жизни, которую он мог бы прожить… Больше всего его пугали собственные несбывшиеся мечты”.
Он медленно опустился на свой любимый стул. Уже больше тридцати лет он сидел в одном и том же укромном уголке одного и того же паба и пил одно и то же пиво. Все это время он жил в одном и том же доме и каждый день совершал одну и ту же пятнадцатиминутную прогулку до работы. Он купил этот дом вместе с женой – место, где они собирались растить семью, – но вместо этого прожил в нем тридцать лет в одиночестве. В конце месяца ему должно было исполниться шестьдесят восемь, и он знал, что в университете его снова спросят о планах на пенсию. Возможно, он захочет воспользоваться возможностью сократить рабочие часы? Трудно представить что-либо хуже. Проводить еще больше времени одному в своем доме, пытаясь сбежать от напоминаний о той жизни, которую он мог бы прожить… Больше всего его пугали собственные несбывшиеся мечты.
Из ледяной бутылки он налил себе пива в небольшой стакан; капля медленно стекла по стенке. Сделав первый глоток, он не заметил, что к донышку стакана прилип потрепанный бирдекель. Он уставился в телефон и перечитал письмо, которое получил накануне вечером от студентки второго курса. Она прислала ему ссылку на недавно опубликованную статью об убийстве его жены. Вместе со ссылкой она задала ему прямой вопрос: мог ли кто-нибудь из свидетелей тридцатилетней давности подтвердить его алиби на момент убийства? Он решил не удостаивать ее ответом.
Он сделал еще глоток. Та же студентка теперь прислала ему второе письмо. Его нежелание ответить на ее первый запрос показалось ей “неудовлетворительным”, из-за чего у нее возникли “зачаточные сомнения относительно его семейных отношений с его покойной женой”. Он был в ярости, но напечатал лишь короткий ответ. Он написал, что может уйти с курса, если хочет, и пожелал ей всего хорошего в дальнейших начинаниях. О том, что его дочь Ума собирается поддержать публикацию статьи, он ничего не знал. В глубине души он хотел, чтобы сначала она пришла к нему, но он понимал, что не имеет права этого ожидать. Пропасть между ними в ее детские годы заложила основу ее отстраненности и в ее взрослой жизни. Он вспомнил Уму маленькой, еще до смерти Алаки. Она была такой умной и сообразительной. Во всем – дочь своей матери. В этом и заключалась часть проблемы. Она напоминала ему об Алаке, и эти воспоминания наваливались на него.
Глава 47
Даже ранним воскресным днем движение на главной дороге в Ортон остается плотным. Я торчу на перекрестке у университетской больницы и уже во второй раз наблюдаю, как сменяется один и тот же красный свет. Рядом со мной Ума смотрит в окно, пока двое студентов пробираются через затор, затаскивают велосипеды на тротуар и мчатся дальше на территорию колледжа. Погруженная в свои мысли, Ума, кажется, их даже не замечает. Впереди слева – паб “Роза и корона”. Ее взгляд скользит к его огражденному пивному дворику, который, должно быть, снова полон любителей воскресного обеда.
– Следующий поворот направо, – говорит она, снова вспомнив о дороге.
Мы сворачиваем на ничем не примечательную боковую улочку семидесятых годов, по обеим сторонам которой тянутся кирпичные террасные дома. Некоторые ухожены: в палисадниках яркие цветы и аккуратно подстриженные квадраты газона. Другие выглядят запущенными: краска облезает с деревянных гаражных ворот, а трава почти доросла до уровня передних окон.
– Отец был в ярости, когда тут начали скупать жилье под сдачу. Внезапно студенты, которых он учил днем, вечером становились его соседями, – говорит Ума.
Она указывает налево.
– Его дом в самом конце.
Я останавливаю машину у дома ее отца, где у калитки, словно почетный караул, стоят яркие тюльпаны.
– Они с мамой купили этот дом из-за сада. Участок сзади вдвое больше, чем у большинства других. Помню, в моем детстве он часами молча трудился там, ухаживая за клумбами, а я сидела в тени и читала.
– Вы точно хотите, чтобы я пошел с вами?
– Я попросила вас поехать, потому что мне нужно как-то заставить его понять. Это его шанс поговорить с нами до того, как с ним будет говорить полиция. Я не верю, что это был он, Бен. Но я также знаю, что он многое от меня скрывает.
У двери дома, где прошло ее детство, Ума останавливается. Она смотрит в переднее окно, за которым стоят четыре деревянных стула с реечными спинками, аккуратно задвинутые под накрытый скатертью обеденный стол.