Заглянула в первую комнату – это оказалась спальня Джакомо. Его кровать. К великому моему облегчению, матраса, залитого кровью ребенка, на ней не было. Вообще никаких следов преступления. Выцветшие постеры с динозаврами и космическими кораблями. Замысловатое сочетание доисторической эпохи и научной фантастики прослеживалось и на полке с игрушками. Ракета бок о бок с диплодоком. Шлем космонавта рядом с окаменелостью брюхоногого моллюска. Все в этой комнате говорило об увлечениях, мечтах и фантазиях мальчика, которого давно уже не было на свете.
Шипастое распятие висело и здесь, и в комнате Луиджи.
В спальне девочки от кровати остались только деревянный остов и металлическая сетка. Тут всюду были фотографии лошадей, постеры с лошадьми, игрушечные лошадки и коллекционные фигурки. На пробковой доске – плакаты и кокарды с конных состязаний, в которых участвовала маленькая хозяйка комнаты.
Мне вспомнились слова Лоренцо, которыми он описывал убитую дочь: «Моя маленькая Луиджа спала, прижимая к себе любимую книжку. Я сам ей ее подарил. Купил на ярмарке у лоточника, торговавшего подержанными книгами. Книжка была про лошадей – моя Луиджа с ума сходила по лошадям, просто обожала их».
Книжка лежала на прикроватной тумбочке лицевой стороной вниз. Я перевернула ее и прочитала название. «Лиабель». На обложке – красивая кобылка, судя по всему – та самая Лиабель. Обширный читательский опыт подсказывал: приключенческий роман для подростков, приправленный толикой романтики, самое то для начинающей взрослеть одиннадцатилетки.
Альфредо сказал, что вид книги помог ему отвлечься от раны на горле Луиджи. Если присмотреться, на обложке различались блеклые бурые пятна – кровь. Вещи наблюдают за нами, подумалось мне. Они знают правду, только рассказать не могут.
Автор книги пожелал остаться неизвестным, ограничившись инициалами А. В. Как бы мои собственные, только перевернутые. Я досадливо поморщилась и уже собиралась положить книжку на место, когда заметила, что между страницами вложен карандаш. Наверное, вместо закладки. Я открыла книгу на заложенной странице. До конца оставалось совсем немного.
Прав был Альфредо: ужасно несправедливо, что девочка не узнала, чем все кончилось. Маленькое удовольствие, которое ей так и не довелось испытать. По вине отца конец ее собственной коротенькой жизни наступил раньше, чем кончилась книга.
Карандаш между страницами мог служить и для другого. За годы писательства я узнала, что читатели иногда привязываются к совершенно, казалось бы, тривиальным эпизодам моих романов. Ходульные фразы находят у них в душе отклик, кажутся важными. Книги словно говорят с нами по душам, рассказывая нам о нас самих то, чего никто не знает. Зачастую писатель вынужден служить проводником между читателями и их секретами.
Что же отметила Луиджа в истории про Лиабель? Слово, подчеркнутое девочкой, поразило меня в самое сердце. «Покой». И все. Одно-единственное слово. Почему не предложение целиком? Слово противоречило тому, что случилось с ней самой. Что же она в нем нашла? Надежду, что покой, потревоженный болезнью отца и неурожаем, вернется в их дом? Или так она выразила страдание от нарастающего в семье напряжения? Кто знает…
С тяжелым сердцем положив книгу на место, я отправилась в комнату Беатриче – последний зал этого музея. Темно-серые стены в родительской спальне поглощали скудный свет, пробивавшийся снаружи. Голая двуспальная кровать и колыбелька Катерины. Альфредо стоял над пыльным деревянным каркасом розового цвета и смотрел туда, где когда-то лежала малышка.
Судя по всему, колыбель смастерил сам Лоренцо. Может быть, даже привлек старших детей, и это стало семейным событием. Я представила, как Лоренцо пилит, строгает и клеит на верстаке в своей мастерской, а закончив, гордо несет свое произведение в спальню показать беременной жене. Потом убивает Катерину в этой колыбели. Подумать только, малышка встретила смерть с открытыми глазами…
– Остальные спали, – услышала я собственный голос.
– Что? – Альфредо дернулся.
Это была просто мысль, произнесенная вслух, но почему бы не объяснить ему?
– Никто, кроме Катерины, не проснулся. Бойня происходила в тишине. Жертвы не знали, что происходит с другими.
– Ну да. Он перерезал им глотки, чтобы не кричали, – кивнул Альфредо, для которого это была явно не новая мысль.
Если бы Джакомо или Луиджа вскрикнули, Беатриче могла проснуться и хотя бы попытаться остановить мужа.
– Значит, Лоренцо все продумал заранее, – угрюмо добавил Альфредо. – Почему я и не верю, что на него нашло затмение.
Провалы в памяти – прекрасное алиби, особенно для собственной совести. Я огляделась в поисках очередного распятия.
– Не знаешь, они были религиозны?
– Да вроде нет, – пожал плечами Альфредо.
Усеянные шипами распятия почему-то связывались у меня с Браткой Вылком. Свидетельством его участия в трагедии семьи К. были крестики на лбах жертв, эти указатели для Смерти. Странствующий болгарский проповедник в черном цилиндре был как-то замешан.
– У них во всех комнатах странные распятия из розовых прутьев. В каждой комнате висят.
Я достала из кармана телефон, включила фонарик и принялась осматривать темные стены.
– Я-то неверующий. Ума не приложу, к чему им были распятия, – сказал Альфредо. – Думаешь, это важно?
Я уже собиралась выключить иллюминацию, когда заметила над кроватью темное пятно в форме креста. Остальные распятия на месте, а это сняли. Но кто? Вряд ли это имело значение, однако мне вдруг мучительно захотелось узнать ответ, и я что-то заметила на полу. То самое распятие.
– Нашла!
Скорее всего, оно упало само. Такое случается в заброшенных домах. Падают с гвоздей картины, в шкафах сползает с плечиков одежда. Словно вещи не могут больше выносить груза неподвижности, слабеют и падают с шумом, которого никто не слышит. Разве что тишина вздрагивает на краткий миг.
Лучше было оставить распятие в покое, но я зачем-то подняла его и ойкнула. Сухой острый шип кольнул палец.
– Что там? – встревожился Альфредо.
– Ничего, ерунда, – поспешила успокоить я, инстинктивно сунула палец в рот и почувствовала вкус крови.
А нечего трогать что ни попадя. Я уже хотела положить крест туда, где он лежал, и нагнулась, светя себе телефоном. От удара соскользнувшего распятия от стены отошел плинтус. Образовалась щель, в которой зияла пустота.
– Посмотри! – дрожащим голосом позвала я.
Альфредо склонился у меня над плечом. Мы оба встали на колени, пытаясь поглубже осветить дыру между кирпичами. Это было похоже на тайник. Альфредо сунул туда руку.
4
– Это еще что?
Бессмысленный вопрос выражал наше нервное напряжение. Рука Альфредо вытащила из тайника пачку конвертов, перетянутых желтой резинкой. И пачка была там не единственной. Десятки одинаковых белых конвертов. Время их пощадило: они лишь слегка пожелтели по краям. Все запечатаны, нигде никаких имен и адресов. Эти письма никто отправлять не собирался.
Я пригляделась, и у меня перехватило дыхание.
На каждом конверте была наклеена марка за семьдесят семь центов с изображением одинаково улыбающихся жутковатых танцовщиц.
Часть девятая
Секрет Беатриче К
1
Мысль о том, что анонимное послание, настигшее меня в рыбацкой деревушке, пришло из этого царства смерти, потрясала. Марка неоспоримо связывала меня с красным домом, а заодно доказывала, что письмо прислала не я. Альфредо же назвал это совпадением. Хотела бы я с ним согласиться. Куда приятнее думать, что я собственноручно устроила себе это приключение, чем признать иррациональность происходящего.
Домой мы вернулись под вечер. О марке он говорить не хотел. Я заметила, что, обращаясь ко мне, Альфредо всякий раз запинается, не зная, как меня называть, Лидией или Викторией. Рассказ про Ника, должно быть, произвел впечатление: Альфредо начал соблюдать дистанцию. Оставалось надеяться, что моя история не вбила между нами клин. Альфредо не был Ником и не должен был платить за все, что тот натворил.