И он, и я должны были разойтись с миром и продолжать жить своими жизнями – только так я могла бы избавить себя от чувства вины. Больше всего на свете я хотела избежать ситуации, в которой он из-за меня решился бы на крайние меры или попытался бы мне навредить. Я не желала всю жизнь тащить на себе груз вины. В конечном счете жить с такой ношей – все равно что медленно убивать саму себя.
Моей целью было превратить его в мужчину, чье имя со временем даже не сразу вспомнишь; в случайного прохожего, лишь ненадолго заглянувшего в мою жизнь. Я понимала: он сам никогда не произнесет слов о расставании. Значит, нужно было выиграть время и придумать план идеального финала.
[Протокол свидетельских показаний, кв. 304]
Клубничное молоко люблю.
Шоколадное тоже люблю.
Вкусно.
Хочу его пить каждый день.
Собачка онни тоже милая.
Если разбросать в цветы собачьи какашки – цветы хорошо растут.
Больше всего люблю играть в больницу.
Где болит?
Хотите, вылечу?
[Протокол свидетельских показаний, кв. 305]
Дата и время записи: число ◦◦, месяц ◦◦, время 15:30
Место: комната для допросов
Свидетель: жилец кв. 305, ◦◦◦
Допрос проводит: следователь отдела по расследованию особо тяжких преступлений
Формат: беседа один на один
Заключение уполномоченного следователя:
Проживающая в квартире триста пять женщина прямых подозрений не вызывает, однако опрос проводился по настоятельному требованию жительницы квартиры триста шесть, подавшей первичное заявление. Отвечала правдиво, все алиби подтверждены. На допрос явилась в напряженном состоянии, держалась неуверенно. Род занятий – уличная торговля украшениями. Связи с насилием и иными преступлениями не выявлено. Полная аудиозапись беседы прилагается в виде файла.
Содержание показаний
Мне никак не удается забыть увиденное в первый день после переезда. Я тогда как раз закончила обустраиваться и возвращалась домой – купила кое-что нужное для квартиры. Заодно решила немного побродить по району, изучить дорогу, подышать воздухом. И вот на крайней полосе у тротуара я увидела котенка. Раздавленного. От него шарахались и машины, и люди. Ужасное зрелище. Я очень испугалась.
Пришлось приглядеться, чтобы понять, что это кошка, – настолько все было истерзано. Поверх вывалившихся внутренностей отчетливо виднелись следы автомобильных колес, но никто не собирался убирать ее с дороги. Прохожие лишь кривились и проходили мимо. Глядя на это, я вдруг расплакалась. Мне показалось, что я вижу саму себя.
Я тут же достала два прозрачных зип-пакета, которые только что купила, и, когда сменился сигнал светофора, бросилась к ней. Надев пакеты на руки вместо перчаток, я попыталась отскрести прилипшее к асфальту тельце, но оно поддавалось с трудом. То ли она погибла совсем недавно, то ли ее так сильно впечатали в дорогу колеса машин, но я чувствовала тепло, пробивавшееся сквозь пакет. Когда я несла этот крошечный, словно птичий, трупик, люди вокруг начали перешептываться и коситься на меня как на ненормальную. Впрочем, к таким взглядам мне не привыкать.
Не обращая на них внимания, я пошла к ближайшему парку, чтобы похоронить ее под деревом, но вдруг какой-то мужчина средних лет начал орать во все горло, что здесь «такое» закапывать нельзя. До сих пор отчетливо помню, как сильно я тогда испугалась. Он был немного пьян и, кажется, просто искал повод придраться ко мне из-за внешнего вида. Но я снова притворилась, что ничего не замечаю, – для меня это обычное дело. То ли из-за его криков, то ли из-за того, как я выглядела, вскоре приехала полиция. Я объяснила им все как есть, но в итоге мне выписали штраф за «незаконный выброс отходов». На этот штраф мне нужно зарабатывать как минимум неделю. Вот таким было мое первое впечатление от этого района.
* * *
Не успела я прийти в себя после той истории с котенком, как у нашего дома снова стояла машина скорой помощи. Кто-то то ли умер, то ли серьезно пострадал. Люди прекрасно понимали, что произошло, но все равно сбежались и обступили машину плотным кольцом. Стояли так, будто наслаждаются нервным предвкушением перед американскими горками.
Меня пробрало до мурашек от того, как чужое несчастье превращается в шоу. Но ведь это не шоу – это реальность. Трагедия разворачивается буквально у них под носом, а они воспринимают ее с таким любопытством, будто это происходит на другом континенте. Мы живем стенка к стенке, но на деле расстояние между нами – как между разными планетами. Стоит подойти чуть ближе, и люди начинают пугаться и шарахаются, словно увидели пришельца. Собственно, они и относятся к соседям как к инопланетянам.
Может, это только мне так кажется. А может, тонущее судно просто не в силах спасать другие корабли? Или же дело в том, что мы все идем ко дну, но каждый верит: именно ему удастся выбраться? Как бы там ни было, это холодное место. Ледяное, пробирающее до костей.
С работой все сложно… Даже не знаю, как правильно выразиться. У меня нет постоянного рабочего места, я торгую бижутерией на улице. Мечтаю когда-нибудь открыть крошечную лавочку, но пока никак не получается скопить денег. Если где-то намечается большой фестиваль или праздник, я собираю сумки и еду туда. Незаконно, знаю. Если это создает полицейским проблемы – прошу прощения. Просто сейчас мне не то что на магазин – на оплату квартиры едва хватает.
Что до татуировок… давайте просто считать это моей индивидуальностью. Наличие татуировок не делает человека преступником, верно? Я набила их просто так. Просто захотелось.
Если погода хорошая, я встаю и иду торговать. Недалеко отсюда есть большой перекресток, там всегда много народу, особенно когда люди толпами выходят из метро. Если погода плохая – делать особо нечего, остаюсь дома. В основном отсыпаюсь за все дни сразу.
Шум из других квартир? Ну, громче всех ведет себя хозяйка триста шестой квартиры, когда убирает. Про остальных почти ничего не знаю. Триста четвертая – моя соседка за стенкой, оттуда иногда доносится какой-то грохот, но меня это не беспокоит. Мы же люди, в жилом доме без шума не бывает.
С жильцами третьего этажа я не общаюсь. Иногда сталкиваемся в лифте, киваем друг другу – и все. Как-то раз я встретила одновременно триста вторую и триста четвертую. Обе, завидев меня, прямо-таки вздрогнули. Девушка из триста четвертой оказалась совсем нелюдимой, она даже попятилась. Наверное, ее напугали мои татуировки и пирсинг. На улице и так хватает людей, которые морщатся при виде меня. Но неужели и дома – там, где должно быть комфортнее всего, – то же самое? Это немного злит, если честно.
Когда на тебя смотрят с ненавистью только потому, что ты не такая, как все, это каждый раз ранит. Если на меня пялились, я просто смотрела в ответ с каменным лицом. Пусть лучше боятся, чем презирают. К таким взглядам невозможно привыкнуть, сколько бы ты ни прожил. Взгляд, полный отвращения… А хозяйка триста шестой и вовсе не стеснялась называть меня монстром.
Она сама предъявила мне обвинение и сама же вынесла приговор, игнорируя любые нормы. В ее глазах я стала чудовищем, чью репутацию можно кромсать как угодно, опираясь лишь на косвенные улики. Я слышала это множество раз. Триста шестая возомнила себя одновременно прокурором и судьей, выдав самой себе разрешение втаптывать мое имя в грязь. Но я не могла защититься. Я знала: если начну качать права, меня просто выставят из дома. К тому времени я уже два месяца не платила за аренду.
Она подкладывала церковные листовки в почтовые ящики всем соседям, призывая их прийти в ее общину, но только не в мой. Я чувствовала себя так, будто лишена даже права на Божью любовь. Скажите, какие чувства я должна испытывать к людям, живущим в этом здании?
Я чувствовала себя беженкой в этом обществе. Словно я человек другого сорта, которому дозволено жить лишь в резервации. Будто я лицо без гражданства, нелегальный мигрант, которого нигде не принимают, и мне остается лишь бесконечно всматриваться в призрачный свет по ту стороны границы. Неудобное существо, к которому никто и никогда не приблизится.