– Пап, ты там? – говорю я.
Я поднимаюсь наверх – дверь в комнату Ника открыта.
– Эй, – говорю я.
Отец сидит на односпальной кровати, которая принадлежала его старшему сыну.
– Комната почти не изменилась.
Со временем мы с Дэни все чаще стали использовать комнату Ника как кладовку, но его кровать и письменный стол я оставил нетронутыми.
– Через два дня после смерти твоего брата я вернулся сюда. Я ушел от вашей матери пятью годами раньше, но она ни секунды не колебалась, прежде чем снова впустить меня в свой дом.
Я сажусь рядом с отцом.
– Ее горе было таким живым, таким открытым, что все случившееся на какое-то время забылось. Даже в такой чудовищный момент это была доброта, которой я не заслуживал.
– Почему ты ушел от мамы?
Он шмыгает носом, вытирая его тыльной стороной ладони.
– Потому что она наконец поняла, какой я был сволочью. Мы с твоей мамой прожили вместе десять лет, но к тому времени я уже несколько раз ей изменял. Об одних случаях она знала, о других – нет. Каждый раз, когда она все-таки узнавала, я умолял ее принять меня обратно. Твоя мать была единственной женщиной, которую я любил, до Алаки.
Я наклоняюсь вперед, сижу на краю кровати и смотрю в пол.
– Что случилось, пап?
– Когда мы с твоей мамой только купили этот дом, я продавал рекламные места в бульварных газетах. Работа была подчас жесткая. Мы должны были заполнить каждое место, в каждом выпуске, любой ценой. Это была работа для молодых: крутые продажи и крутые попойки. Меня это просто выхолащивало, но премии бывали огромные. Каждый день я видел, как журналисты ходят вверх-вниз по Флит-стрит, и убедил себя, что смогу так же. Я записался на вечерние курсы журналистики в университете в Ортоне.
– Где преподавала Алака?
Отец кивает.
– Она была блестящим преподавателем. Всего через пару недель после начала курса я бросил работу. Уж чего мне было не занимать, так это импульсивности. У меня не было почти никаких шансов найти работу в журналистике, и в итоге я стал разъезжать по стране, продавать спортивную обувь.
– Но курс я все-таки закончил. Остальные студенты в основном были совсем молодые, так что после ее лекций мы с Алакой стали иногда пить кофе, а порой и что-нибудь покрепче. Мы стали друзьями, Бен, только и всего; делились друг с другом своими мечтами. Когда курс закончился, мы продолжили общаться. И все больше я видел, как она несчастна.
– Она обожала быть матерью, но и работу свою тоже любила. Мягко говоря, семья ее мужа считала, что это несовместимо. Она столько раз говорила мне идти за своей мечтой и не позволять никому вставать у меня на пути. Невозможно было ее не полюбить, Бен. Она была такой доброй, такой особенной.
Я все так же смотрю в пол. Не могу заставить себя поднять на него глаза. Я думаю о маме – о том, какой доброй, какой особенной была она.
– А она… – начинаю я.
– Любила ли меня она? Не знаю. Может, я давал ей надежду на то, что она сможет жить другой жизнью, но нет – не думаю, что она по-настоящему меня любила.
– Мне жаль, пап.
Он криво улыбается.
– Как и Сильви, она была для меня слишком хороша.
Он кладет руку мне на плечо.
– И твоя мама тоже. В итоге я получил ровно то, что заслужил.
– Ты вернулся сейчас из-за Алаки?
– Как я уже сказал, я читал все твои статьи в интернете.
– И на прошлой неделе ты прочитал статью к годовщине.
Я слышу, как открывается и закрывается входная дверь внизу, и вспоминаю, что пригласил Уму на сегодняшний вечер.
– Я поехал в “Асду” – заправить машину. Ждал своей очереди на кассу, передо мной стояли маленький мальчик и его отец. Мальчику было, может, лет восемь или девять, не знаю, но он без умолку болтал о школе, о футболе, о том, как стоит на воротах, а его папа отвечал ему, и мальчик смеялся. Я никогда не умел так, Бен. У нас с тобой никогда не было таких разговоров, такой болтовни, такого смеха, и я боялся, что если вернусь, то не буду знать, что сказать.
– Но, пап, я уже не ребенок. Мы можем поговорить.
Он пожимает плечами.
– Может быть, – тихо говорит он.
– Что заставило тебя передумать?
– Я поехал домой. На следующий день я прочитал о нападении на парковке у амбулатории. Вот тогда я понял, что, как бы тяжело ни было, я должен вернуться. Ради тебя и ради Умы.
– Она сейчас здесь, – говорю я, – внизу.
– Я бы хотел ее увидеть, – отвечает он.
– Тебе придется рассказать ей все, что ты знаешь.
– Для того я и здесь.
Глава 53
Я стою с отцом у подножия лестницы.
– Ты уверен, что готов к этому?
Он кивает.
– Выпьешь?
– Может, позже.
Он идет за мной в гостиную.
– Здравствуй, Ума, – говорит он.
Она встает, чтобы поприветствовать его.
– Спасибо, что пришли. Дэни рассказала мне, как близки вы были с моей мамой.
– Я слишком долго ждал, чтобы сказать это, но мне бесконечно жаль – насчет того, что случилось с твоей мамой. Она была совершенно особенным человеком.
Я вижу, что Ума не знает, как на это ответить.
– Давайте присядем, – говорю я. – Пап, мы очень благодарны тебе за то, что ты вернулся в Хадли. Среди прочего, мы все пытаемся понять – могли ли статьи, которые Алака писала в последние недели перед смертью, как-то быть связаны с ее убийством?
– Она вела столько кампаний. После того как написала о той бедной женщине… я не помню ее имени.
– Фиона Николс, – говорит Сэм.
– Да, точно, – кивает мой отец. – Алака освещала суд над ее партнером. Это сильно на нее подействовало, особенно когда к ней стали обращаться другие женщины, и именно это привело к ее последней серии статей. Она была полна решимости дать этим женщинам голос. Эти истории она воспринимала очень лично.
Краем глаза я вижу, как Сэм кивает, но по-прежнему молчит.
– Эти статьи принесли очень много пользы, но они вызвали и ответную волну, – говорю я. – Кто-то угрожал Алаке. Она когда-нибудь говорила об этих угрозах или о том, что чувствовала из-за них?
Он обращается прямо к Уме.
– Твоя мать открыто говорила о письмах, которые получала. Тот, кто ей угрожал, доставил первые два прямо к вашему дому. Еще одно оставили на машине твоей матери. Твои родители ужасно поссорились. Твой отец страшно волновался. Он хотел, чтобы Алака ушла с работы.
– Я никогда не видел ее такой злой. Она чувствовала себя в ловушке. Ей нужно было время вдали от всех, нужно было побыть одной, без давления со стороны семьи, чтобы подумать. Я сказал, что помогу, чем смогу. А через два дня ты и твоя мама переехали в дом в трех домах отсюда.
Ума закрывает рот рукой.
– Дом принадлежал одной супружеской паре на пенсии. Они уехали на несколько месяцев в кругосветное путешествие и оставили ключи нам с мамой Бена.
Ума смотрит на меня.
– Дом Холли?
Я киваю, и отец продолжает:
– Вы обе прожили там неделю, может, на день или два дольше. Угрозы продолжались, но твоя мать, если и боялась, то никак этого не показывала.
– Как она отреагировала на последнюю угрозу, которую прислали в “Ричмонд таймс”? – спрашивает Ума. – За неделю до того, как ее убили?
– Со злостью, но и с раздражением. Ее все это изматывало. Я почти не появлялся в доме. А когда мы все же разговаривали… Я однажды сказал, что, может быть, мы когда-нибудь уедем вместе, а она ответила, что я фантазер. Где-то в глубине души я знал, что она хочет быть с твоим отцом.
Ума медлит.
– Она никогда не думала, что угрозы могли исходить от него?
– По-моему, нет. Она сказала мне, что ее место рядом с мужем. Мы обедали вместе за день до ее смерти. Она сказала, что на следующее утро возвращается домой. А я сказал, что никогда ее не забуду.
– Мне жаль, Гордон, – тихо говорит Дэни.
– Когда на следующее утро я зашел в дом, ее уже не было. Остался только ее ежедневник – он упал под стол в столовой. Я положил его в конверт и отправил по почте к ней домой.