Я закрываю сайт, возвращаюсь в сообщения. Мадлен так и не прочитала последнее сообщение, но я уже отправляю еще одно. Пробегаюсь по контактам, нахожу номер ее водителя Денниса, спрашиваю, далеко ли они. Биг-Бен отбивает десять часов. Я проверяю телефон: ни Мадлен, ни Деннис не отвечают. Я медленно поднимаюсь по ступенькам, захожу внутрь. Прохожу процедуру досмотра, как обычно это делают в аэропорту, потом называю свое имя и говорю, что мне назначена встреча с заместителем комиссара Джонс. Меня провожают в специальную зону на третьем этаже. Через пару секунд выходит заместитель комиссара, здоровается, мы жмем друг другу руки и садимся на ярко-красный диван с высокой спинкой.
– Тут все так современно, – говорю. – Лишь немного отличается от вашего старого офиса в Дувре, где повсюду носились мыши.
Она улыбается и говорит:
– И где нужно было держать дверь туалета ногой, пока справляешь нужду. Тут даже туалеты с логотипом столичной полиции.
– Мадлен очень хотела с вами встретиться, – говорю. – Но она очень сильно задерживается.
– Я тут прочитала, что мы этим утром лишились еще одного министра. Я рада, что это не министр внутренних дел. Не могу, не вынесу еще один взлом так сразу. Уверена, Мадлен сейчас по всему Вестминстеру рыскает. Думаю, мы скоро с ней пересечемся.
Мы плавно переходим к разговору об отце Дэни, инспекторе Джеке Каше. Я делюсь с ней своими соображениями о том, что вылетел он из полиции Хадли из‐за своего неустанного преследования Бакстеров.
– Увольнение после сорока лет образцовой службы. Это было только его решение, – говорит она, не желая углубляться в эту тему. – Но о его дочери я слышу много чего хорошего. Я собираюсь с ней встретиться. А вы, как я понимаю, уже немного с ней поработали?
Я киваю и, ощутив внезапный прилив гордости, отвечаю:
– Думаю, у нее задатки прекрасного полицейского.
– Знаете, я не против работать с прессой, когда это действительно уместно. И пока мы понимаем друг друга. Я читала вашу статью о смерти матери. Должна сказать, вы проделали потрясающую полицейскую работу. Думаю, мы могли бы подыскать вам тут местечко, учитывая, что вы уже отлично справляетесь с ролью полицейского.
Я почувствовал, как жар ударил в лицо.
– Только в определенных обстоятельствах, – говорю.
– Но будьте осторожны, – продолжает она, подняв палец. – Не все мои коллеги так же снисходительны, как я.
Помощница дамы Элизабет приносит нам по чашке горячего кофе. Теперь мы обсуждаем культуру доминирования мужчин в столичной полиции и устаревшие взгляды, с которыми дама Элизабет планирует покончить.
– Я дала ясно понять, что собираюсь многое изменить. Но, думаю, вы уже этому поспособствовали своей недавней статьей.
– Правда? Как?
– Очевидно, что в ней вы намекали на Бакстеров.
– Я только упомянул, что Бакстеры многое пережили, – сказал я и на секунду замолчал. – Вот будь у нас нож, с которым напали на сержанта Мэта Мура…
Она поднимает руку, чтобы я замолчал.
– Бен, вы можете задавать столько вопросов, сколько вашей душе угодно. Но не надо давать мне свои ответы. У Хадли самый высокий уровень раскрываемости преступлений. Старший инспектор Бриджет Фримен – одна из самых успешных сотрудников, она возглавляет образцовую команду.
Я делаю глоток кофе. Мне страшно хочется оспорить ее слова о Фримен, но я помню о своем обещании Дэни. И о будущем, которое хочу разделить с ней.
– И я не сомневаюсь, она успешно справляется со своими задачами, – только и отвечаю я.
Затем я задаю следующий вопрос:
– Как вы думаете, в вашем подразделении есть офицеры, торгующие наркотиками?
Она приподнимает бровь.
– Видимо, сейчас вы скажете, что у вас наготове целый список из десяти офицеров только из юго-западной части Лондона?
Я качаю головой, она продолжает:
– Это вполне возможно. И весьма вероятно, что есть случаи воровства и мошенничества. Но мы делаем все, что в наших силах, чтобы это искоренить. Если у кого‐либо из офицеров возникают сомнения, они не должны бояться попросить о помощи. Моя дверь всегда открыта! Я здесь для того, чтобы гарантировать, что честность будет помогать продвигаться по карьерной лестнице, а не спустит по ней кубарем вниз.
Я говорю, что, как я понимаю, подавляющее большинство сотрудников занимаются тяжелой работой в сложных обстоятельствах.
– Да, каждый день.
Когда наш разговор подходит к концу, я благодарю ее за время, которое она мне уделила, и обещаю, что поговорю с ней до того, как статьи будут опубликованы. Она провожает меня до лифта, и когда мы жмем друг другу руки, она встает ко мне поближе и говорит:
– Я должна проводить вас.
– Думаю, я смогу найти дорогу, – отвечаю я, но дама Элизабет уже жмет кнопку лифта.
– Спасибо, что уделили мне время, – говорю, когда мы выходим в лобби на первом этаже.
– Я провожу вас на улицу.
– В этом нет необходимости, – говорю я, поворачиваясь к огромным панорамным окнам, за которыми видны бесконечные пробки.
– Нет, Бен. Я настаиваю.
Дама Элизабет пристально смотрит мне в глаза, и в ее голосе я слышу настойчивость, с которой спорить бесполезно. Я ничего не говорю. Мы вместе проходим через ворота и отходим подальше от здания. Дама Элизабет бодро шагает рядом, пока мы наконец не оказываемся на достаточном расстоянии от Скотленд-Ярда. Судя по всему, она хочет поговорить о чем‐то подальше от здания.
– Мне искренне жаль, что Мадлен не смогла присоединиться к нам. Но я бы хотела, чтобы вы передали ей мои наилучшие пожелания, – говорит она и, остановившись, поворачивается ко мне. – Я долгое время следила за ее работой. Как и вы, Бен, она может быть еще той занозой. Но она достигла потрясающих успехов. Помню одно из ее успешных дел…
Дама Элизабет неотрывно смотрит мне в глаза и продолжает:
– Убийство Аарона Уэлсби. Благодаря ее неустанному преследованию убийце вынесли приговор. Она раскритиковала нас, но в итоге вся столичная полиция ее очень уважает. Нам нужно было измениться.
Я снова киваю. Я прекрасно помню об этом противоречивом деле, благодаря которому Мадлен заработала безукоризненную репутацию, но я не совсем понимаю, почему заместитель комиссара говорит об этом сейчас.
Дама Элизабет держит меня за локоть.
– Из-за ограничения ответственности некоторая информация строго засекречена… – Элизабет Джонс нарушает полицейский протокол. – Но я считаю, что Мадлен должна быть уведомлена об этом. Две недели назад Билли Монро вышел из тюрьмы.
Глава 18
Я прогуливаюсь по Уайтхолл-гарденс, замечаю свободную лавочку. Достаю телефон, ввожу в поисковую строку “Билли Монро дело об убийстве”. И мне попадается кричащий заголовок газетной статьи тринадцатилетней давности.
УБИЙЦА РАЗГУЛИВАЕТ НА СВОБОДЕ
Эта газета обвиняет Билли Монро в убийстве Аарона Уэлсби.
Если Монро отрицает свою вину, пусть подает на нас в суд. А если нет, в эту первую годовщину смерти Аарона мы призываем столичную полицию арестовать Монро. немедленно!
Под нечетким изображением мужчины на строительных лесах статья тогдашнего заместителя редактора – Мадлен Уилсон.
Год назад поздним ноябрьским вечером Аарон Уэлсби шел по пешеходному мосту через Темзу от Сент-Марнема в сторону Баронс-Филд.
Спускаясь по ступеням на северной стороне реки, он и не подозревал о том, что Билли Монро готовит убийство.
Спрятавшись в каменной нише на середине лестницы, 24‐летний Монро выжидал момент для смертельного удара. Выскочив из темноты, он выкрикнул имя Аарона и побежал к нему.
Три раза он вонзил восьмидюймовый нож в тело Аарона.
Аарон, 27 лет, героически сопротивлялся.
Собравшись с силами, он оттолкнул Монро к лестнице. Из ран текла кровь, впитывалась в одежду, и Аарон отчаянно поднимался по лестнице к безлюдному мосту. Раны были серьезные, поэтому он не мог подниматься быстрее.
Трус Монро набросился на раненого мужчину. Он оттащил Аарона от изрисованной граффити дорожки и толкнул его через ограждение.
Аарон умер, упав в Темзу с моста Сент-Марнем.
Через несколько часов его безжизненное тело нашли на берегу.
В течение следующих двенадцати месяцев столичная полиция не продвигалась в своем расследовании. И несмотря на возрастающее количество улик, в полиции не придумали ничего лучше, чем закрыть дело, обозначив его как “неудачную связь с геем”. Они подвели Аарона, они подвели наше общество, так как не смогли вынести ему приговор – или хотя бы предъявить обвинения.
Пришло время вершить правосудие, которого Аарон заслуживает.