– Долго же он ее хранил.
На миниатюрной картинке были изображены танцовщицы в народных костюмах. Я поежилась от застывших улыбок на их неподвижных кукольных личиках. Лица были одинаковыми, одно и то же на всех. Надо же, я только сейчас заметила. Чем-то оно напоминало лицо женщины с золотыми зубами, которую я видела у красного дома.
– Даже не представляю, кто до сих пор может пользоваться «Оливетти Леттера тридцать два», – сказал Альфредо, глядя на отпечатанный на конверте адрес.
– Ею пользовались все великие писатели двадцатого века, – усмехнулась я. – Этакая писательская причуда.
– А ты со многими из них знакома? – спросил он.
– Только с собой любимой, и то не очень.
Мне казалось, я ясно дала ему понять, что Виктория Энтон ни с кем не общается.
– А говорила, что нашла вырезку в своем архиве.
Мне стало стыдно. Но не могла же я с порога завести шарманку про анонимное письмо.
– Я правда собираю вырезки из газет! – попыталась защититься я, и это прозвучало как-то по-детски. – Таскаю из них идеи для будущих книг. Да, тот, кто прислал мне это письмо, хорошо знает мои привычки.
Я и представить не могла, что это простое объяснение выйдет мне боком.
– А у тебя самой такой машинки, случайно, нет? – спросил Альфредо, убив меня наповал.
Понятно, к чему он клонил. Намекал, что письмо отправила я. Абсурдная идея, что письмо отправил дьявол, раздражала и то меньше.
– Сварю-ка еще кофе, – сказал он, видя мое смятение.
– Нет-нет, лучше я сама!
Я утрамбовывала ложечкой кофе в фильтре моки, когда мой взгляд упал на фотографию к статье. Глаза детей там были замазаны черным.
– Слушай, а откуда ты взял это фото? – попыталась я сменить тему.
– Карабинеры дали. Сказали, это последний их семейный снимок.
На всех последующих будут мертвецы, сфотографированные криминалистами. За исключением отца, которого наверняка фотографировали в казарме после ареста и в суде.
– Я не знал, стоит ли его публиковать, – продолжил Альфредо. – Мне это казалось неуважением, что ли. Однако журналистский долг и понимание, что иногда слов недостаточно, возобладали. Следовало дать понять, что жертвы были реальными людьми.
Впервые увидев эту фотографию, я тоже подумала, что ее не следовало тискать в газету. Возможно, нет ничего плохого в том, чтобы показать кусочек чьей-то жизни, но хорошо бы спросить, хотели ли бы этого сами жертвы. С другой стороны, снимок был предостережением: будьте осторожнее, внешняя сторона бывает обманчива. Прошло всего несколько дней, и семейное счастье, позировавшее перед объективом, исчезло навсегда вместе с будущим этих людей.
– Фотографировали недели за две до убийства, так? – спросила я.
– Ага. Лоренцо носил проявлять пленку в город, там напечатали фотографию, и он потом повесил ее над камином.
Эта маленькая подробность меня встревожила. Такую же тревогу я испытала от мысли, что все они позируют в своих лучших нарядах. Я ткнула пальцем в Беатриче.
– Посмотри на нее внимательно. У нее есть секрет, – сказала я и объяснила, как пришла к такому выводу.
Действительно, поза молодой женщины выглядела напряженной даже на застывшем отпечатке.
– И другая странность. – Я показала на маленькую Катерину.
Вместо того чтобы смотреть в камеру, как брат и сестра, девочка повернула голову к красному дому и улыбалась кому-то за кадром.
– Если тем утром с ними был кто-то еще, зачем использовать автоспуск? Можно ведь было попросить этого человека, – поделилась я с Альфредо.
– Может, малышка улыбалась, глядя на овчарок, – предположил он. – Или на какое-то другое животное – на ферме их было немало.
Подобная реакция нормальна для маленького ребенка, но, поскольку у меня детей не было, это простое объяснение не пришло мне в голову.
– Наверное, ты прав, – вынуждена была признать я.
Однако мысль о таинственном незнакомце не желала покидать мою бедовую головушку. Как писательница, я была очарована ею, она стала бы отличным поворотом сюжета. Увы, следовало признать, что реальных предпосылок не было никаких.
Несмотря на все ночные откровения, я все еще не знала, как рассказать Альфредо о своем побеге. О том, как чуть не свалилась в кювет и обнаружила себя перед красным домом. Я пыталась осмыслить свое виде́ние: толпу людей в старинной одежде, явившуюся из темноты. Ведь Братка Вылк тоже щеголял цилиндром и черными сапогами. А как объяснить белую собаку? Быть может, это оставшаяся в живых овчарка Лоренцо, когда-то прибившаяся к таинственному бродяге?
Перед глазами встало лицо женщины с золотыми зубами. Вот оно появляется перед окошком машины, губы шевелятся, произнося слово, которого я не слышу… И в этот момент я поняла. Я застыла словно громом пораженная. Ошибки быть не могло. Ноги подкосились.
– Фотографию отредактировали, – вдруг произнес Альфредо.
Его голос прозвучал как отдаленный шум, однако его оказалось достаточно, чтобы вывести меня из ступора. Сначала до меня не дошло, о чем он говорит, затем, кое-как придя в себя, я увидела, что он пристально, словно впервые, разглядывает фото.
– Прежде я не замечал, – продолжал Альфредо. – Это ты сказала про Катерину и навела меня на мысль.
В голове у меня продолжало набатом звучать слово, произнесенное женщиной с золотыми зубами, но я послушно склонилась над фотографией.
– Видишь? Фотографию обрезали вот тут и тут, чтобы она влезла в формат. Обычная практика.
Ясно было, к чему он ведет. Возможно, на оригинальной фотографии осталось то, на что смотрела Катерина. Недостающая часть снимка могла разрешить эту загадку.
– Оригинал наверняка сохранился в архиве газеты, – сказал Альфредо.
4
Пока Альфредо звонил главному редактору, я, не особо вникая в их разговор, размышляла над его прозрачным намеком насчет того, кто отправил мне треклятое письмо. Его идея, что я сама, совпадала с мнением моего психоаналитика.
В то утро доктор Дж. несколько раз спросила, уверена ли я, что не знаю отправителя. Я отрезала, что знать никого не знаю и меня никто не знает. «Именно поэтому несложно будет догадаться, кто мог прислать письмо», – сказала тогда Дж. Я думала над ее словами, но до сегодняшнего дня не сумела их правильно интерпретировать. Неужели я играю сама с собой?
Разговор Альфредо затянулся, – кажется, возникла какая-то проблема.
– Фотографии в архиве нет, – обескураженно объявил он, повесив трубку. – Затерялась в нашем бардаке.
Хорошо, если так, подумала я, а не кто-то избавился от нее намеренно. Так или иначе, ниточка оборвана.
– Какие наши планы? – спросила я.
Альфредо глянул на часы. Видимо, хотел удостовериться, сколько еще до заката. Что это? Детская боязнь темноты?
– Красный дом до сих пор не продан, – сказал он. – Там все осталось по-прежнему.
Было ясно, к чему он клонит. Воображение услужливо нарисовало картину: запертый годами дом, пыльная гостиная и семейное фото над камином. Неподвижные взгляды, застывшие улыбки.
– Фотография наверняка еще там, – произнес Альфредо, вторя моим мыслям.
Вот только хочу ли я туда ехать? Вопрос. После встречи с золотозубой женщиной ответ очевиден. Я так и видела ее зловещее лицо и губы, произносящие не сразу понятое слово.
«Спасайся».
Часть восьмая
Красный дом
1
Он стоял среди голых полей, как последний форпост на границе бытия с небытием, даже при дневном свете сохраняя флер тоскливой заброшенности.
По существу, дом состоял из двух одинаковых красных корпусов, составленных под прямым углом. Скатные черепичные крыши; окна, словно множество подслеповатых глаз, всматривались в окружающие просторы; три белых тополя с облетевшей листвой – три гигантских скелета, почти не отбрасывавшие тени.
По мере приближения нашей машины дом словно удалялся, насмехаясь над нами. Наконец мы свернули на грунтовку, закончившуюся незапертыми воротами. Альфредо вышел и распахнул створки. Двор так зарос травой, что, не проехав и нескольких метров, мы вынуждены были остановиться и дальше пробираться пешком.