— Какими изобретательными они были. И к какому страшному концу пришли.
— Да. Как это ни странно, мой сержант еще в начале расследования сказал кое-что, что могло бы послужить подсказкой, если бы только у меня хватило сообразительности обратить на это внимание. Он заметил, что миссис Лесситер никогда не упускает случая сказать что-нибудь нелицеприятное о Лэйси, и произнес: «Это будет не впервые, когда замужняя женщина на людях делает вид, что терпеть не может своего любовника, чтобы запудрить всем мозги».
— Они выглядели весьма убедительно.
— Угу. Но был один эпизод, с которым я застрял. Мы с Троем…
— Этот молодой человек мне все равно не слишком симпатичен.
Барнеби неопределенно улыбнулся и продолжал:
— Мы шли по дорожке к коттеджу «Холли» и стали невольными свидетелями страшной ссоры между Лэйси. И потом, когда я решил, что они виновны, я никак не мог увязать этот кусок с общей картиной. Зачем продолжать разыгрывать без свидетелей ту же пьесу, которая предназначалась исключительно для публики? Это выглядело совершенно бессмысленным. Я даже боюсь, что эта сцена замедлила мое приближение к верным выводам. Но когда мы возвращались из Сент-Леонардса, я заметил, как мой сержант глядит в зеркало заднего вида, и понял, что та сцена была разыграна специально для меня. Потому что, несмотря на то что мы находились за высокой изгородью и не могли их видеть, они заметили нас благодаря зеркалу, которое установлено рядом с парковкой.
После длительной паузы мисс Беллрингер проговорила:
— Так значит… это он и был? Последний кусочек головоломки?
Барнеби осушил свой бокал и спрессовал последние остававшиеся на тарелке крошки пирога в аккуратный комок. Ему казалось, что прошло гораздо больше двух недель с того момента, как его собеседница впервые появилась у него в кабинете, роясь в своей необъятной сумке и глядя на него блестящими глазами. Что это она только что сказала? Последний кусочек? Наверное, так оно и есть. А смутное ощущение, что где-то все-таки остался какой-то свободный конец, проистекает только из его врожденной неспособности поверить в аккуратность природы.
Говорить больше было не о чем. Он встал. Люси поднялась следом за ним и протянула ему руку.
— До свидания, господин старший инспектор. Мне было очень интересно с вами работать. Просто не представляю, как теперь смогу вернуться к обычному скучному времяпрепровождению.
Барнеби пожал ей руку и абсолютно искренне ответил:
— Не могу поверить, что рядом с вами что-то способно долго оставаться скучным.
На пути к стоянке, где он оставил «орион», показалось приходское кладбище, он замедлил шаг и в конце концов развернулся и зашел туда. Обогнув церковь, инспектор проследовал через проем в зеленой изгороди к тому месту, где на фоне травы выделялась желтая глина свежих могил.
Одна была завалена цветами, все еще свежими и яркими; на другой венки уже убрали, оставив лишь вазу с темно-красными розами, источавшими легкий сладковатый аромат. Простой каменный памятник уже установили. На нем значилось:
«ЭМИЛИ СИМПСОН
Дорогая подруга
1906–1987»
Барнеби постоял в тени тисов и послушал грачиный галдеж, потом повернулся и быстро зашагал прочь.
Обед подходил к концу. Калли привезла с собой просто неприличное разнообразие всяческой еды. Чешуа из курицы. Брокколи. Свежие помидоры. Кресс-салат. Здоровенный ломоть глочестерского сыра и лимонный пирог. И коробочку итальянских конфет, чтобы посмаковать с кофе. Желудок Барнеби, разрывающийся между недоверием и восторгом, тихонько урчал.
Калли вылила себе в бокал последние капли «Кот де Гасконь» и провозгласила:
— Ну, за нас с вами!
— А я бы выпил за Беатриче, — отозвался Барнеби. Калли как раз заканчивала репетировать эту роль в спектакле «Много шума из ничего» и даже на длинные каникулы отказалась уезжать из Кембриджа, чтобы иметь возможность сыграть ее.
В ее манере одеваться вроде бы несколько снизился градус экстравагантности, хотя она по-прежнему выглядела нарочито театрально. На этот раз дочь явилась домой в мужском костюме с жилетом, сшитым на заказ в стиле начала пятидесятых из ткани в серо-белую полоску. Ее волосы, цвета тернового джина, были подстрижены «под мальчика». К лацкану пиджака был прицеплен монокль. Она выглядела агрессивно, сексуально и, из-за своего юного возраста, очень трогательно. Барнеби подумал, что она, кажется, немного смягчается. Он не обсуждал с Джойс завершение дела Симпсон, специально дожидаясь приезда Калли, чтобы за семейным обедом рассказать все сразу обеим. Дочь выслушала его очень благосклонно, внимательно и задумчиво. А сейчас Джойс напомнила об этом.
— Мне всегда казалось, что… м-м-м… такого рода вещи… ну, понимаешь… происходят только в… ну как сказать… в бедных семьях.
— Мам, ну что ты мямлишь. Если ты имеешь в виду рабочий класс, так прямо и скажи. Но это в любом случае не так. Масса примеров из жизни и из литературы таких отношений между братьями и сестрами из самых что ни на есть аристократических семей. — Калли откусила кусочек конфеты. — Как бедняжка Аннабелла.
— Что? — переспросил Барнеби, очень аккуратно опуская чашку на блюдечко. — Вернее, кто?
— Аннабелла. Ну, ты же помнишь… в «Как жаль…»
— Нет. Напомни, пожалуйста!
— Ну папа… Я для этой роли из кожи вон лезла… это же была моя первая большая роль!.. Мы в ADC[51] ставили «Как жаль, что она блудница»[52] Форда. Ты, между прочим, присутствовал на премьере, а теперь оказывается, что уже ничего не помнишь!
Да. Теперь он вспомнил. Темную сцену, озаряемую внезапными вспышками факелов. Роскошные костюмы и размалеванные лица, вырывающиеся из теней. Жуткие образы смерти. Его дочь в белом платье, залитом кровью; кинжалы, снова и снова вонзающиеся в живую плоть; трепещущее сердце на острие ножа. Ужас за ужасом, сцены, словно предсказывающие гибель и разрушение, которые он так недавно видел в «Транкилладе». И над всем этим, на переднем плане, трагическая, горькая, запретная страсть Аннабеллы и ее брата Джованни. Барнеби представил маленький телефонный столик в коттедже «Улей» со стопкой книг на нем. «Достижения садоводства», Шекспир, «Золотая сокровищница». И сборник якобитских пьес.
Калли заговорила точно в полусне, хрипло, надрывно, голосом, трепещущим от невысказанного горя:
— Едина душа, едина плоть, едина любовь, едино сердце, едино все…
Барнеби смотрел на нее с отеческой гордостью и обожанием. Потом снова взял чашку.
— Да, — произнес он. — Теперь точно все понятно.
К.ГРЭМ «ПРИЗРАК В МАШИНЕ»
Глава первая
Такая тетка, какая была у Мэллори Лоусона, найдется одна на миллион. Во время школьных каникул ее просторный дом и наполовину запущенный сад становились ареной для незабываемых игр. Казалось, интуиция подсказывала тете Кэри, когда племяннику хотелось побыть одному, а когда ему требовалась компания. Она постоянно кормила его жирными высококалорийными блюдами; знай это мать Мэллори, она от ужаса упала бы в обморок. Часто перед его отъездом тетка совала ему в карман столько денег, сколько он не заработал бы за целый год, моя родительскую машину. Но самым запоминающимся ее поступком оказался следующий: когда Мэллори исполнилось четырнадцать лет, Кэри заставила его выкурить до конца одну из своих гаванских сигар «Коиба». После этого мальчишку вырвало так, что он больше никогда даже не помышлял прикоснуться к табаку.
А теперь эта старая леди мирно умерла во сне на восемьдесят девятом году жизни. Чуткая и всепонимающая тетушка сделала это как раз тогда, когда душевное и физическое здоровье ее любимого племянника находилось под угрозой. В тот период — и долго после него — Мэллори думал, что наследство тети Кэри помогло ему сохранить рассудок. И, возможно, даже жизнь.